Услар о Казанфаре

III. Из письма к В. А, Франкини

Милостивый] гос[ударь] Виктор Антонович!

За исключением Казанфера Кюринского, о котором буду говорить далее, сотрудники мои по расследаванию языков исчезли из Дагестана. Айдемир Чир-кеевский бежал и теперь в Алжире,  Талгат Хюркилинский в Московском университете, Абдулла Омаров где-то на службе. Эти люди могли бы быть полезными распространителями грамотности между земляками. Но их можно заменить другими. Печатание книг в Т.-Х.-Шуринской типографии сопряжено с большими затруднениями.  Она обставлена весьма скудно, беспрестанно выявляется недостаток то в том, то в другом, и время пропадает, пока недостающее получите из  Тифлиса.  

Не могу не сознаться, что работа, налагаемая мною на горских сотрудников, для них весьма тягостна. Некоторые чужды всяких грамматических понятий; другие, изучившие арабскую грамматику по нелепой методе, не допускают даже существование другой грамматики и не постигают возможности особой грамматики для родного языка. Ежедневные занятия со мною в продолжение 4-х, а иногда и более часов, для них, особенно сначала, совершенное истязание, которого многие не переносят и впадают в полную апатию к делу, думая только, как бы от меня избавиться. Я вынужден бываю отсылать их и опять начинать дело с новыми, что влечет большую потерю денег и в особенности времени. После многих хлопот мне удается приискать людей энергичных и смышлёных, с которыми оканчиваю дело. Таков в особенности Казанфер Кюринский, который с 1867-го года всякий раз, что я нахожусь в Дагестане, служит мне сотрудником. Трудно даже выразить, сколько я обязан Казанферу и в каком перед ним долгу! От меня, как и другие горцы, которые со мною занимаются, получает он 1,5 рубля в сутки, т. е. около 550 руб. в год. Он служит с 1865 года письмоводителем в Кюринском управлении и получает там жалование 130 руб. Но он сам по себе человек достаточный, и в продолжение долговременных отлучек хозяйство его идет плохо. Служит он в Кюринском управлении для того, чтобы получить чин прапорщика; командировки его ему сильно повредили; все его сверстники далеко обогнали его. С дагестанским начальством нахожусь я в самых хороших отношениях и со стороны его встречаю постоянное содействие, но начальству этому неловко хлопотать о туземце, находящемся в посторонней командировке, выходящей из административного круга.

Позвольте мне надеяться, что В[аше] Пр[евосходительство] таким путем, который сочтете наилучшим, освободите меня от тяжелого долга, лежащего на мне в отношении к Казанферу. Другой сотрудник мой Мулла Селим, с которым теперь оканчиваю исследо-вание табасаранского языка, заслуживает внимания тем, что он один из пяти табасаранцев, находившихся у меня, не бросил дела. Медаль осчастливила бы его и убедила бы других, что занятия со мною не проходят для них даром.

Прошу извинения у Вашего Превосходительства за чрезмерно длинное письмо мое, вместе с тем примите уверения в совершенном уважении и преданности.

Ваш покор, слуга, Услар

А. А. МАГОМЕТОВ

П.К. УСЛАР

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ

ДАГЕСТАНСКИХ

ЯЗЫКОВ

.

Дагучпедгиз Махачкала — 1979

ЧС (ДА Г) М 12

Магометов А. А.

Петр Карлович Услар — крупнейший кавказовед, автор пяти обширных монографий по дагестанским языкам, созданных им в 60-е—70-е годы прошлого столетия: 1. «Аварский язык», 2. «Лакский язык», 3. «Хюркилинский язык», 4. «Кюринский язык», 5. «Табасаранский язык». Кроме того, перу П. К. Услара принадлежат монографии: «Абхазский язык» и «Чеченский язык».

П. Услар родился в 1816 году в деревне Курово, б. Тверской губернии (ныне Калининская область). По образованию — военный инженер, окончил в 1836 году Главное инженерное училище. В 1837 году П. Услар начал службу на Кавказе в действующей армии. В 1840 году поступил в Императорскую военную академию, по окончании которой служил в Сибири. Затем П. Услар был командирован для составления военно-статистического описания Тверской и Вологодской губерний.

В 1850 году П. Услар возвращается на Кавказ, и вся его дальнейшая служба и работа до самой смерти связана с Кавказом. Первой работой П. Услара на Кавказе явилось «Военно-статистическое обозрение Эриванской губернии».

В 1851 году, по ходатайству наместника Кавказа М. С. Воронцова, был учрежден Кавказский отдел императорского Русского географического общества, в числе первых 16 действительных членов которого был и П. Услар,

В 1858 году, по ходатайству главнокомандующем Кавказской армией, на П. Услара, «по высочайшему повелению»* было возложено составление истории Кавказа1. Не имея достоверных источников для научной истории Кавказа, П. Услар начал с изучения языков, видя в языке надежнейший источник истории народа, носителя языка2.

П. Услар, следуя известному положению А. Шлейхера, высказанному им в 1850 году: «Язык невозможно подделать», писал: «Неистощимое средство для изучения древнейшего времени представляет язык: языка нельзя ни выдумывать, ни подделывать. Нет никаких письменных сказаний о том, чтобы главнейшие европейские народы и индусы были одного происхождения, а между тем сравнительное языковедение доказывает это неопровержимым образом... Итак, прежде всего должно обратить внимание на язык»3.

Изучение горских иберийско-кавказских языков П. Услар начал с абхазского языка, к изучению которого он приступил в Сухуми в 1861 году. Обстоятельно продолжил работу над абхазским языком в 1862 году в Тифлисе, где он работал в течение шести недель с тремя абхазцами4, и за сравнительно короткое время П. Услар разбирается в структуре одного из самых сложных горских иберийско-кавказских языков. В том же году П. Услар принимается за изучение чеченского языка, и уже в 1863 году отлитографиро-

1  См. Л. П. 3 а г у р с к и и. Петр Карлович Услар и его деятельность  на   Кавказе.  Сборник  сведений  о  кавказских  горцах, X, Тифлис, 1881.

2  См. А. С. Ч и к о б а в а. П. Услар и вопросы научного изучения  горских  иберийско-кавказских   языков.   Иберийско-кавказ-ское языкознание, VII. Тбилиси, 1955, с. 462.

3  П.  К.  Услар.  О  колхах.    Записки   Кавказского   отдела Русского географического общества, XIV, вып. 2,  Казань,  1891, с. 395.

4  См.  П.  К.  Уела р.  Нечто  об  азбуках  кавказских горцев. Чеченский язык. Тифлис, 1888, с. 28.

6

ванные автором монографии «Абхазский язык» и «Чеченский язык» были представлены в Академию наук академиком А. Шифнером и удостоены Демидовской премии (в половинном размере).

С 1863 года П. Услар, уже имея опыт исследования двух горских иберийско-кавказских языков, приступает к изучению дагестанских языков. Начинает он с аварского — наиболее распространенного языка в Дагестане. В конце 1863 года в письме к А. Берже5  П. Услар пишет: «Теперь аварский язык с вариантами мною уже исследован»6. В другом письме П. Услар сообщает, что аварским языком занимался он с особой любовью, что плод этих занятий есть составленная им аварская грамматика, «которая уже по одному объему обширнее соединенных вместе абхазской и чеченской грамматик. Бог знает, когда появится в свет: на переписку требуется несколько месяцев, но я покуда не переписываю, а перехожу от одного дагестанского языка немедленно к другому»7.

Действительно, уже осенью того же 1863 года, не отлитографировав еще аварскую грамматику, П. Услар принимается за исследование лакского языка. В письме к академику А. Шифнеру в октябре 1863 года П. Услар сообщает: «Теперь приступаю к языку казыкумухскому, потом употреблю недели четыре на язык Арчи. Далее займусь языками Даргя, из которых самый чистый есть — ураклинский...»8 В мае 1864 года П. Услар пишет академику А. Шифнеру, что лакская грамматика «уже готова и в размерах более обширных, чем абхазская»9. Лакская грамматика была отлитографирована в 1865 году, аварская грамматика позднее —в 1866 году.

Вслед за лакским языком П. Услар изучает даргинский язык («Хюркилинский язык» — по местному названию исследованного им урахинского диалекта),

и5 Адольф Петрович Б е р ж е — председатель Кавказской археографической комиссии.

6  Письма к А. Берже. Чеченский язык, с. 32.

7  Там же, с. 36.

8  Письма к А.   Шифнеру.   П.   К.   Услар.   Лакский   язык. Тифлис, 1890, с. 6.

9  Там же, с. 30.

.

грамматика   которого   была   отлитографирована   им в 1867 году10.

В 1871 году П. Услар закончил исследование лезгинского языка («Кюринский язык»). В сентябре 1871 года П. Услар сообщает А. Шифнеру: «Кюринские исследования давно уже окончены; рукопись вышла обширнее аварской... Нынешней зимой займусь ее литографированием»11, а в феврале 1872 года он отослал академику А. Шифнеру по его просьбе отлитографированную лезгинскую грамматику12.

Последним языком, который исследует П. Услар, явился табасаранский язык, к изучению которого он приступил в 1870 году. «Почти год уже, как я приступил к исследованию табасаранского языка, — пишет П. Услар в письме к акад. А. Шифнеру в сентябре 1871 года, — но принужден беспрестанно менять руководителей... в них не удается мне развить хоть какое-либо грамматическое понимание»13.

Грамматику табасаранского языка П. Услар не успел окончательно завершить, она осталась неотлитографированной.

После смерти П. Услара его монографии но горским иберийско-кавказским языкам, за исключением грамматики табасаранского языка, были изданы типографским способом Управлением Кавказского учебного округа. К некоторым монографиям приложены отдельные статьи и письма П. Услара. Это следующие монографии:

Этнография Кавказа. Языкознание.      I. Абхазский    язык,    Тифлис,    1887. П. Чеченский язык, Тифлис, 1888. III. Аварский  язык, Тифлис,   1889.

10  Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 35.

11  Там же, с. 38.

12  Там же, с. 41.

13  Там же, с. 38,

Этнография Кавказа.

Языкознание.   IV. Лакский язык, Тифлис,   1890.

V.  Хюркилинский язык, Тифлис, 1892.

VI.  Кюринский   язык,    Тифлис,    1896.

Обстоятельные грамматики по семи языкам, «свидетельствующие о глубокой проницательности и блестящем исследовательском уме  П. Услара»14, представляют для нас большую научную ценность.

Ознакомлению ученого мира и специалистов с работами П. Услара в значительной мере способствовал академик А. Шифнер — первый исследователь горских иберийско-кавказских языков,, автор трех монографий, посвященных бацбийскому языку (1856), аварскому языку (1862) и удинскому языку (1863)16.

Отлитографировав очередную свою грамматику, П. Услар посылал ее А. Шифнеру, который делал сообщения о работах П. Услара в С.-Петербургской Академии наук. Грамматики П. Услара были переизложены А. Шифнером на немецком языке и изданы в Бюллетенях С.-Петербургской Академии наук. Рукопись табасаранской грамматики П. Услара после смерти автора также была послана А. Шифнеру и пролежала у него до его смерти (1879 г.); А. Шифнер, к сожалению, не успел заняться последней монографией П. Услара, она так и осталась неизданной.

В переизложении академика А. Шифнера работы П. Услара получали большую систематизацию (особенно в части фонетики). о том, насколько значительная работа проводилась А. Шифнером при переизложении исследований П. Услара, можно судить со слов самого П. Услара, который после получения от А. Шифнера переработанной им лакской грамматики писал ему: «Душевно благодарю Вас за присылку

14 А. С. Ч и к о б а в а. П. Услар и вопросы научного изучения горских иберийско-кавказских языков, с. 4й6.

10 A.  Schiefner.   Versuch   йвег   die   Thusch-Sprache oder die   Khistische Mundart  in  Thuschetien.  St.-Peterssurg,   1856.

A. Schiefner.   Versuch  йвег  das Awarische.  St.-Peters-Burg, 1862.

A.   Schiefner.   Versuch   йвег   die   Spraehe   der   Uden. St.-PetersBurg, 1863.

Казыкумухской грамматики, которую просмотрел я с большим любопытством; то, что у меня было в хаотическом виде, Вы успели привести в стройный порядок»16.

Следует отдать должное академику А. Шифнеру, благодаря которому работы  П. Услара становились доступны специалистам17.

Составление грамматик П. Услару пришлось начать с составления азбуки на родном языке, так как все эти языки не имели письменности. Официальная Переписка производилась на арабском языке — средневековом международном языке Востока1, — национально совершенно чуждом местным народам;

Составление азбуки для всякого языка, ее не имеющего, представляет значительные трудности и является  делом огромного значения. Сравнив русский, грузинский, армянский, арабский и латинский алфавиты, «едва ли не совершеннейшим из всех существующих алфавитов» П. Услар признал грузинский, где «каждый звук выражается особым знаком и каждый знак постоянно выражает один и тот же звук»18. «Во всех европейских языках есть камень преткновения,— это орфография,— пишет П. Услар.— Для грузин, благодаря совершенству их алфавита, этой трудности не существует»19. Особенно пригодным считает П. Услар грузинский алфавит для горских языков: «В некоторых горских языках... свойства букв грузинского алфавита обнаруживаются даже рельефнее, чем в самом грузинском языке... Отсюда видно, что система грузинской азбуки может быть принята за основание для общей азбуки всех кавказских языков, чуждых до сих пор грамотности

,20

16  Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 31.

17  См.  Арн.   Чикобава.    История   изучения   иберийско-кавказских языков, Тбилиси,  1965, с.  184  (на груз. яз.).

18  П.  К.  Услар.  О  составлении  азбук кавказских  языков. Абхазский язык. Тифлис, 1887, с. 48.

19  Там же.

20  Там же, с. 49.

К такому заключению приходит П. Услар, исходя из чисто лингвистических соображений. Однако, принимая во внимание, что «большая часть горских народов... находится почти в непрерывных сношениях с русскими...»21 и, вместе с тем, чтобы облегчить для горцев усвоение русской грамотности, П. Услар приходит к выводу о необходимости в основу горских алфавитов положить начертания русских букв с соответствующими добавлениями22.

Ио для составления азбуки необходимо точно выявить звуковую систему данного языка. Задача эта для исследователя иной национальности представляет определенные затруднения, поскольку ухо, привыкшее к другому строю языка, порой не улавливает то, что для носителя данного языка кажется элементарным. Известно, например, с каким трудом усваиваются славянами кавказские абруптивные (смычно-гортанные) звуки.

Записывать слова, по П. Услару, нужно посредством «кавказско-грузинской азбуки» — как он называл свой алфавит, записывать «так, как их произносит туземец. Когда наконец услышится звук, который решительно не подходит ни к одному из находящихся в этой азбуке, то для него составляется особый знак. Стараются узнать как можно более слов, в которые входил бы тот же самый звук; все они записываются при помощи вновь введенного знака»23. Такому методу следовал сам П. Услар и сумел избежать многих ошибок и создать алфавиты, в основном правильно отражающие фонемный состав исследуемых языков. «Точность, с которой описывается фонетический состав и грамматический строй указанных языков, делает монографии П. Услара нестареющими»,— пишет

21  П.   К.  Услар.  О  составлении  азбук кавказских  языков. Абхазский язык. Тифлис, 1887, с. 50.

22  Современные   алфавиты    младописьменных    дагестанских языков   созданы   на   основе   русского   алфавита   (с  1938 года), до того  (с 1928 по 1938 г.) пользовались алфавитом, созданным на основе латинского алфавита, до латинского алфавита пользовались арабским алфавитом.

23  П.  К.  Услар.  О  составлении  азбук кавказских  языков.

Абхазский язык, с. 49.

казыкумухской грамматики, которую просмотрел и с большим любопытством; то, что у меня было в хаотическом виде, Вы успели привести в стройный порядок»16.

Следует отдать должное академику А. Шифнеру, благодаря которому работы П. Услара становились доступны специалистам17.

Составление грамматик П. Услару пришлось на чать с составления азбуки на родном языке, так кик все эти языки не имели письменности. Официальная переписка производилась на арабском языке — средневековом международном языке Востока, — нацио^ нально совершенно чуждом местным народам:

Составление азбуки для всякого языка, ее не имеющего, представляет значительные трудности и явлй' ется делом огромного значения. Сравнив русский, грузинский, армянский,, арабский и латинский алфавиты, «едва ли не совершеннейшим из всех существующих алфавитов» П. Услар признал грузинский, где «каждый звук выражается особым знаком и каждый знак постоянно выражает один и тот же звук»18. «Во всех европейских языках есть камень преткновения,— это орфография,— пишет П. Услар.— Для грузин, благодаря совершенству их алфавита, этой трудности не существует»19. Особенно пригодным считает П. Услар грузинский алфавит для горских языков: «В некоторых горских языках... свойства букв грузинского алфавита обнаруживаются даже рельефнее, чем в самом грузинском языке... Отсюда видно, что система грузинской азбуки может быть принята за основание для общей азбуки всех кавказских языков, чуждых до сих пор грамотности»20.

16  Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 31.

17  См.  Арн.   Чикобава.    История   изучения   ииерийско* кавказских языков. Тбилиси, 1965, с,  184  (на Груз. яз.).

18  П.  К.  Услар.  О  составлении  азбук кавказских  языков. Абхазский язык. Тифлис, 1887, с. 48,

19  Там же.

20  Там же, с. 49.

К такому заключению приходит П. Услар, исходя из чисто лингвистических соображений. Однако, принимая во внимание, что «большая часть горских народов... находится почти в непрерывных сношениях с русскими...»21 и, вместе с тем, чтобы облегчить для горцев усвоение русской грамотности, П. Услар приходит к выводу о необходимости в основу горских алфавитов положить начертания русских букв с соответствующими добавлениями22.

Но для составления азбуки необходимо точно выявить звуковую систему данного языка. Задача эта для исследователя иной национальности представляет определенные затруднения, поскольку ухо, привыкшее к другому строю языка, порой не улавливает то, что для носителя данного языка кажется элементарным. Известно, например, с каким трудом усваиваются славянами кавказские абруптивные (смычно-гор-танные) звуки.

Записывать слова, по П. Услару, нужно посредством «кавказско-грузинской азбуки» — как он называл свой алфавит, записывать «так, как их произносит туземец. Когда наконец услышится звук, который решительно не подходит ни к одному из находящихся в этой азбуке, то для него составляется особый знак. Стараются узнать как можно более слов, в которые входил бы тот же самый звук; все они записываются при помощи вновь введенного знака»23. Такому методу следовал сам П. Услар и сумел избежать многих ошибок и создать алфавиты, в основном правильно отражающие фонемный состав исследуемых языков. «Точность, с которой описывается фонетический состав и грамматический строй указанных языков, делает монографии П. Услара нестареющими»,— пишет

21  П.   К.   Услар.   О   составлении   азбук кавказских   языков. Абхазский язык. Тифлис, 1887, с. 50.

22  Современные    алфавиты    младописьменных    дагестанских языков   созданы   на   основе   русского   алфавита   (с  1938 года), до того (с 1928 по 1938 г.)  пользовались алфавитом, созданным на основе латинского алфавита, до латинского алфавита пользовались арабским алфавитом.

23  П.   К.  Услар.  О  составлении  азбук кавказских  языков.

Абхазский язык, с. 49.

проф. Арн. Чикобава о фиксации языковых фактов в работах П. Услара24.

При анализе записанных текстов П. Услар прибегал к помощи местных знатоков исследуемого языка. Если, например, фонематическая система аварского языка П. Услара точна, точны записи аварских текстов, то этому автор во многом был обязан своему информатору Айдемиру Чиркеевскому, обладавшему тонким языковым чутьем. Фонематическая система табасаранского языка,, напротив, несовершенна и во многом страдает из-за того, что у П. Услара не было в этом случае помощников с языковым чутьем, подобных Айдемиру Чиркеевскому.

При составлении алфавитов для горских языков П. Услар учел опыт академика Шёгрена, составившего алфавит осетинского языка на основе русской графики. Так же, как акад. Шёгрен, П. Услар исключил русские: ъ, ь, и, и, э, ю, я, ы; из латинского алфавита ввел: /, h, q (последний для обозначения фарингаль-ного абруптива кь).

Придуманные академиком Шёгреном сложные буквы для обозначения аффрикат были неудачными, представляя сочетание двух букв в одном знаке. П. Услар справедливо полагал, что совокупление двух букв для выражения одного звука составляет явное несовершенство алфавита, поэтому вместо шёг-реновских составных букв он употребляет грузинские или им самим придуманные буквы25. Одной из положительных сторон его алфавитов является то, что буквенные значки в основном соединены с буквами, являясь их составной частью.

За составлением алфавита и объяснением произношения характерных звуков изучаемого языка у П. Услара следует грамматика языка, снабженная громадным количеством фактического материала. В грамматике П. Услар стремится выявить особенности изучаемого языка: «для раскрытия особенностей

24  А. С. Ч и к о б а в а. П. Услар и вопросы научного изучения горских  ибгрийско-кавказских  языков, ИКЯ, VII. Тбилиси,  1955, с. 461.

25  По   техническим   причинам   мы   не   приводим   обозначения их по /Пёгрену и по Услару.

языка мы должны преимущественно обратить внимание на то, что принадлежит ему собственно, что не навеяно на него соседством других языков, что наиболее живуче в нем, что наименее уступает чуждому влиянию»26, — пишет П. Услар.

В составленной П. Усларом системе склонения для дагестанских языков выделены им четыре основных падежа: именительный, творительный (для нас — эр-гативный падеж),, родительный и дательный; правильно выделена сериальная система местных падежей, которая, как сам он отмечал в письме в академику А. Шифнеру, «весьма хорошо применяется ко всем горским языкам»27.

Ценно указание П. Услара на грамматические классы (по П. Услару, «грамматические категории»-или «роды»), точное отнесение слов к соответствующим грамматическим классам в таких языках, где -в категории вещей выделяются несколько грамматиче-ских классов (например, лакский, чеченский языки). П. Услар пишет, что несмотря на все старания, он не смог раскрыть законов, которые распределяют слова по различным категориям (т. е. грамматическим классам), и действительно, выявить основание, почему то или иное слово входит в тот или иной грамматический класс по отношению категории вещей, трудно, картина сильно усложнена позднейшими наслоениями (почему, например, к!исса «палец» или май «нос» в лакском языке относятся к III грамматическому классу, я, скажем, ква «рука» или мурччи «губа»— к IV грамматическому классу?).

Большую ценность грамматикам П. Услара придает имеющийся в них фактический материал. При каждой грамматике приводятся связные тексты, образцы народного творчества', пословицы, басни, сказки; приводится словарь данного языка в переводе на русский и русско-национальный словник. Каждое слово в словаре приводится в различных формах (указаны падежные формы имен существительных, отмечено

20 П.  К. Ус л а р.  Об исследовании кавказских языков. Чеченский язык, с. 15—16.

27 Письма к А. Шифнеру. Лакский язык,* с, 27.  

....

число), для полной характеристики слова приведены иллюстративные выражения, идиоматические фразы. Грамматики П. Услара являются серьезным опытом грамматического анализа горских иберийско-кавказских языков, и мимо них не проходит ни один последующий исследователь в области иберийско-кав-казской лингвистики28.

Оценивая то, что сделал П. Услар в области изучения горских иберийско-кавказских языков,, прежде всего, отметим одну, интересную для нас, его мысль: «Мнение о крайней бедности этих языков совершенно ошибочно и проповедуется людьми, которые не имеют о них никакого понятия. Эти языки, наоборот, неимоверно богаты грамматическими формами, которые доставляют возможность выражать самые тонкие оттенки мысли»29.

Вполне оценить это наблюдение П. Услара можно только в наше время, когда научные исследования горских иберийско-кавказских языков открывают в них все большие и большие богатства и когда, с другой стороны,, стало возможным быстрое развитие национальной культуры народов — носителей этих языков, для которых природное языковое богатство является одним из мощных орудий для овладения высотами культуры.

П. Услар в устном народном творчестве видел огромное духовное богатство и рассматривал его со-

28  Характерно,  что  академик  Б.  Дорн,  побывавший в  60-х годах прошлого столетия с научной целью в ауле Кубачи и собравший там  некоторый языковый  материал, не решается дать квалификацию   кубачинского   языка  и  надеется,   что  П.  Услар дает более точные разъяснения: «Может быть, смею надеяться, — пишет акад. Б. Дорн в своих записях, — Они послужат к тому, чтобы настроить господина барона Услара обратить свои ученые-языковые   исследования   поскорее   на   кубачинский   язык»,   см. В. A. dot п. Auszuge aus vierzehn morgenlandischen Schriftstel-lern, BetrefFend das Ka&pische Meer imd angranzende Lander, BuL d'e 1'Academie   Imperiale   des   Sciences de St.-PetersBOurg, XIX,, 1874.

29  П.   К.   Услар.   О   распространении   грамотности   между горцами. Абхазский язык,, с. 28.

бирание как могучий способ подъема национальной культуры. «Собирание материалов должно заключаться в записывании народных песен, сказок, пословиц, повседневных разговоров.., основанием исследо-ваний должна служить фраза не переводная, а коренная, туземная»30, — пишет П. Услар.

П. Услар сам сознавал недостаточность своих грамматик и считал их лишь подготовительным материалом для будущих лингвистов. «Я совершенно сознаю всю недостаточность моих грамматических очерков, — пишет он; — но вменяю себе в заслугу, что теперь, вместо нескольких фраз, записанных Клапротом, предлагаются целые книги, которые доставят настоящим лингвистам богатые материалы для исследования»31.

Как ученый П. Услар ставил себе, по мере работы над кавказскими языками, все более новые и сложные задачи. Его мечтой было создание сравнительной грамматики кавказских языков. Он откладывал работу над осуществлением этой идеи до того времени, когда будут изучены все отдельные кавказские языки, хорошо понимая,, что в науке одно какое-нибудь новое данное может бросить яркий луч света на всю совокупность уже добытых знаний. «Быть может, какому-нибудь неизвестному языку, которым говорят два, три десятка семейств в глуби Дагестана, суждено бросить нежданный свет на доисторические времена. Для филолога нет языка незанимательного; подобным образом, геологу окаменелая раковина, отпечаток водоросля повествует о тайнах землезда-ния»32, — пишет П. Услар, стоявший на позициях натуралистической концепции Шлейхера в понимании сущности языка.

По П. Услару, «исследование каждого особого языка должно представиться в виде части целого, т. е. исследования целого семейства кавказских язы ков, но Для исследования целого Необходимо иссле-

30 П, К. Услар. Об исследовании кавказских языков* Чеченский язык, с. 17.

81 Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 33.

3^ П. К. Услар. Об исследовании Кавказских языков. Че^ ченский язык, с. 15.

довать   предварительно   все   чисти:   каждый   язык открывает чрезвычайно много нового для целого»33.

Первым из дагестанских языков, исследованных П. Усларом, был аварский язык. После аварского языка П. Услар предполагал заняться исследованием андийского, лакского, арчинского, даргинского; табасаранского, дидойского, гинухского, затем сванского, кабардинского и адыгейского языков34. Однако из этого большого списка языков, лежащих, по выражению П. Услара, на его шее, он успел исследовать только лакский, даргинский и табасаранский. В список не вошел исследованный им вслед за даргинским лезгинский язык.

Перечисляя языки, которыми он предполагал заняться, П. Услар в письме к академику А. Шифнеру отмечал и важность исследования диалектов языка: «Если ничто не помешает,, то надеюсь составить грамматические очерки каждого из этих языков, по крайней мере, господствующих наречий их. Я совершенно сознаю важность всех наречий; но таковое исследование слишком было бы обширно»35; — пишет П. Услар.

П. Услар еще в 1860 году интересовался грузинским языком и «начал было изучать грузинские глаголы, образующие сложнейший раздел морфологии грузинского языка, при помощи спряжения Дим. Кипиани (автора опубликованной в 1882 г. известной грамматики грузинского языка)»36. В 1861 году, будучи в командировке в Сухуми, П. Услар занимался ислледованием и сванского языка37, в том же 1861 году, находясь в походе, в Адыгее П. Услар занимался исследованием убыхского языка38, но основательно заняться ни картвельскими, ни убыхским П. Услару не пришлось.

33  Письма к А. Берже. Чеченский язык, с, 45—46.

34  Там же, с. 32.

35   Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 19.

36  А. С. Ч и к о б а в а. П. Услар и вопросы научного изучения горских   иберийско-кавказских   языков, ИК.Я, VII, Тбилиси, 1955, с. 464.

37  См. Письма к А. Берже. Чеченский язык, с. 35.

38  См.  А. С. Ч и к о б а в а.   П.   Услар  и вопросы   научного изучения... с. 464.

Изучение «целого семейства кавказских языков» для П. Услара представляется естественным завершением труда по исследованию отдельных кавказских языков. Одной из частей такого завершающего труда является составление сравнительного словаря всех кавказских языков: «Сравнительный словарь всех кавказских языков и наречий, каковы бы ни были недостатки его, как первого опыта, как бы мало ни имел он притязаний на полноту, — составит знаменательное явление в области всемирного языкознания»39, — пишет П. Услар.

Изучение языков Кавказа П. Услар связывал с задачей создания настоящей научной истории Кавказа. П. Услар считает необходимым изучать условия материальной жизни народа, указывает на то, что язык — одно из могучих средств исторического познания. Языки, по П. Услару, «правдивые, неисчерпаемые выводами летописи; таковыми летописями обладают все кавказские народы, как и все народы на земле. Из этих летописей можно создать настоящую народную историю»40. «Если тем,, что я напишу, мне удастся хотя несколько способствовать указанию настоящего пути для будущих исторических исследований на Кавказе, вроде исследований Гримма, Боппа, Лассе-на, Потта и др., то уже заслуга моя будет очень велика»41,— пишет П. Услар.

Из отдельных высказываний П. Услара по историческим вопросам любопытно его указание на необходимость внимательного изучения географических названий. Он пишет, что «...самую занимательную часть исследования должны составлять собственные названия селений, гор, рек;, урочищ и пр. Исследование их раскрывает историю неведомых расселений народов»42. При этом П. Услар рассеивает заблужде-

39  П.  К.  Услар.  Об исследовании  кавказских  языков. Чеченский язык, с. 15.

40   Письма к А. Берже. Чеченский язык, с. 7.

41  Там же.

42  П.  К.  У с л а р.   О колхах.   Записки   Кавказского   отдела Русского географического  общества,  XIV,  Казань,   1891, с.  401.

2 Заказ 969

ния, разделявшиеся многими историками, обращав шими внимание на названия крупных, выдающихся мест и городов: «Важность выводов вовсе не зависит от важности топографических предметов, — пишет oHj — название какого-нибудь ничтожного ручья, небольшой деревушки и холма иногда может побудить к более широким выводам, чем названия большой реки, города или огромной горы; названия предметов маловажных даже с течением веков изменяются менее; чем названия тех, которые обращают на себя общее внимание»43;

Характерно также справедливое замечание П. Ус-лара, что исследование горских языков «должно послужить краеугольным камнем для дальнейших этнографических работ, ..;без чего таковые работы невозможны»44.

В одной из своих работ, мотивируя необходимость собирания сказок, песен, поговорок, П. Услар указывает, что один лишь перевод заимствованного не может служить основой развития национальной культуры. И с другой стороны, народные сказания даже народов, стоящих на невысоких ступенях культуры, представляют величайшую ценность и, будучи собраны, дают огромный толчок культурному росту народа. Вот что пишет П. Услар по этому поводу: «Собрание всего изустно живущего в народе должно составить первый письменный памятник, после создания азбуки... Это насущная потребность для самого народа, выступающего на поприще письменности. Только удовлетворением этой первой потребности можно охранить письменность от вековой чахлости, которая не есть болезнь развития, а болезнь прививная, прививаемая переводами. Русские времен Петра Великого, конечно, говорили по-русски не хуже нашего, но писали по-русски как бы на малоизвестном им языке. Так продолжалось, пока не обратились к живым источникам народного слова45. Грамотные греки не перево-

48 П. К. Услар. О колхах. Записки Кавказского отдела., С. 402.

44 Письма к А. Берже. Чеченский язык, с. 33, 46 Разрядка наша — А. М,

дили ни с египетского, ни с финикийского; прежде всего, записали они поэмы Гомеровы, которые в продолжение целых веков распевались из-за подаяния безграмотными певцами»46.

Идеи о великой ценности народного творчества, мысль о том, что развитие, основанное лишь на переводах, приводит «к вековой чахлости» культуры, являются идеями глубоко прогрессивными и, несомненно, правильными. Источники народного творчества, изустно живущие народные предания не только историческая ценность, это ценность, необходимая для развития культуры народа.

В методике работы П. Услар а над языками характерно изучение живых языков путем прямого наблюдения, для анализа он использует не искусственные переводные фразы, а естественный текст народных песен, сказок и т. п.47 «Собирание материалов, — пишет П, Услар, — должно заключаться в записывании народных песен, сказок, пословиц, повседневных разговоров с буквальным и подстрочным переводом. Это, конечно, не так легко, как составление сборников, но зато тем более цены таковой заслуге в глазах науки. Если кто, не ограничиваясь одним собиранием материалов, хочет сам приступить к исследованию языка, то должен внимательно разбирать все записанное, сличать слова, в особенности же различные формы, которые принимает одно и то же слово. Не должно спешить подводить разобранное под русскую грамматическую номенклатуру; притом большая часть кавказских языков вовсе под нее не подходит. Ознакомлению с языком весьма много способствуют всевозможные перестроения одного и того же предложения, как, например, превращение единственного числа во множественное, слова управляющего в управляемое и наоборот, залога действительного в страдательный и т. п. Во всяком случае, основанием исследований должна служить фраза не переводная, а коренная, туземная.

46  П. К. Услар. Абхазский язык, с. 103.

47   См. А.  С. Ч и к о б а в а.   П.   Услар   и   вопррсы   научного изучения горских иберийско-кавказских языков, ИКЯ, VII, с. 467.

«Самая неудачная метода заключается в переводах форм русской грамматики на неизвестный язык, — продолжает П. Услар. — Мне случалось видеть таковые грамматические очерки: нельзя не пожалеть о потеряндом времени и труде»48.

Слова П. Услара актуальны и поныне: «Все сказанное о подборе текстов, анализе грамматических форм остается в силе и по сей день»49.

С точки зрения общелингвистических позиций, П. Услар был сторонником историко-сравнительно-го языкознания; он ясно представлял себе принципиальные установки историко-сравнительного изучения языков, понимал задачи историко-сравнительного языкознания50.

«В прошлом веке и в первой четверти нынешнего, -пишет П. Услар, — считалось возможным составить понятие о языке посредством сборников слов. Теперь на составление их можно смотреть как на невинное и приятное препровождение времени, вроде гранпасьянса или подбирания стишков на заданные рифмы»51.

Автор первых записей лексического материала ряда иберийско-кавказских языков академик Гюль-денштедт прибегал к сравнению кавказских языков, пытаясь установить родство их путем сопоставления однозначных слов, без анализа грамматического строя и без анализа корнеслова. Это был период донаучных сравнений языков, период до возникновения историко-сравнительного языкознания52.

П. Услар же пишет, что кто хочет трудиться на пользу сравнительного языкознания, «тот должен обратить внимание на исследование грамматического строения языка или на подготовление материалов

4Й П. К. Услар. Об исследовании кавказских языков. Чеченский язык, с. 17.

45 А. С. Чикобава. П. Услар и вопросы научного изучения... ИКЯ, VII, с. 468. '

50  См. А р и. Чикобава. История изучения иберийско-кавказских языков, Тбилиси, 1965, с. 208—210  (на груз. яз.).

51  П.  К. Услар. Об исследовании кавказских  языков. Чеченский язык, с. 13.

52  См. А. С. Чикобава.   П.   Услар   и   вопросы   научного' изучения.., с. 466^

для такого исследования»53. «Грамматические исследования, надлежащим образом направленные, открывают возможность собирания материалов для настоящего сравнительного словаря. Ни сходство, ни разность слова в сравниваемых языках ничего не доказывают. Сходство можно приписать заимствованию, разность — разнообразию выражения одного и того же понятия, как-то: собака и пес, конь и лошадь... Сравнивать должно корни слов. Если слово заимствовано из чужого языка, то оно не имеет корня в почве, на которую пересажено; так,, например, фотография, фотографический, фотографировать, фотограф, но корня этого слова в русском языке нет»54. «Отыскание корней не всегда легко; большею частью невозможно открыть их иначе, как сравнительными исследованиями нескольких родственных языков. Один язык помогает другому»55.

«Итак, главнейшая особенность языка заключается   не в мертвой   материи   его,   а в грамматике»56,— заключает П. Услар. v

Генетическая общность всех четырех групп иберийско-кавказских языков (картвельской, абхазско-адыгской, нахской, или чечено-ингушской, дагестанской) «П. Услару порой представлялась совершенно бесспорной»57. В письме к А. Берже от 10 февраля 1864 года П. Усла'р писал: «Теперь уже утвердительно можно сказа'ть, что к великим семействам языков старого света': индоевропейскому, семитскому, кушитскому (коптский, эфиопский) и урало-алтайскому, должно присоединить еще совершенно самостоятельное семейство языков кавказских, так как все эти языки, при изумительном разнообразии,- представляют

53   П.  К.  Услар.  Об исследовании  кавказских   языков.   Чеченский, язык, с. 16.

54  Там же, с. 17.

55  Там же, с. 18. |>6 Там же, с. 16.

57 А.  С.  Чик&бава.  П.  Услар  и  вопросы  научного изуче-ййя.., с. 465.

глубокие родственные черты. Армянский язык есть индоевропейский; грузинский, по-видимому, есть язык кавказский и, по всей вероятности, самый замечательный в целом семействе. Без очерка грамматического строения грузинского языка замышляемый мною «Caucase polyglotte» будет незамкнут»58.

Гипотеза о самостоятельной семье кавказских языков во времена П. Услара отличалась от прежде высказывавшихся мнений об их генетической общности. Так, один из иберийско-кавказских языков — грузинский— Фр. Бопп и М. Броссе относили к индоевропейским; все кавказские языки М. Мюллер относил к урало-алтайским (1855г.).

«Броссе — величайший из совоеменных авторитетов в отношении к грузинской истории, — пишет П. Услар, — ...доказывал родство грузинского языка с индоевропейским семейством, но сам он с недоверчивостью смотрел на свои доказательства»59.

Проф. Венского университета Фр. Мюллер в то же время, что и П. Услар (1864 г.), высказал мнение о самостоятельной семье кавказских языков, не относящихся ни к одной из известных языковых семей60.

В отчете работы за 1865—1866 годы, присланном из Дагестана в Кавказский отдел Русского географического общества в конце 1866 года, П. Услар, отметив, что «кавказские лингвистические исследования еще весьма далеки от окончания», пишет: «Но из того, что уже сделано, явственно обнаруживается, что кавказские языки составляют совершенно особое семейство»61.

Затем решение общего вопроса о генеалогической классификации кавказских языков П. Услар ставит в зависимость от изучения картвельских языков:

58 Письма к А. Берже. Чеченский язык, с. 35.

69 П. К. Услар. Характеристические особенности кавказских языков. Сборник сведении о кавказских горцах, IX, Тифлис, 1876. с. 4.

60  См.   F г.   М u 11 е г.   Овег   die   sorachwissenschaftliche   SteT-Iiinef der kaukasischen   Sprachen. — Сб.  Orient  und  Occident,   IT, Goftinpen, 1864.

61  Последние сведения о трудах П. К. Услара. Записки Кавказского отдела Русского географического общества, VII, раздел «Смесь», Тифлис, 1866, с. 37—38.

«Быть может, неожиданный свет прольется на кавказские языки,— пишет он,— когда разобраны будут их отношения к иверской группе»62;

П. Услару не удалось основательно заняться исследованием «иверской» (картвелвской) группы языков (хоти намерения и попытки у него были), нерешенным остался для него и вопрос генетической общности иберийско-кавказских языков63. Последнее высказывание П. Услара по этому поводу, относящееся к 1874 году (т. е. примерно за год до его смерти); гласит: «Кавказ представляет самостоятельный индивидуум в лингвистическом мире»64; — тезис справедливый (хотя и не совсем конкретный) по отношению к языкам иберийско-кавказским.

П. Услар затрагивает также вопрос о том,, изолированы ли кавказские языки или они генетически связаны с другими языками.

Мы выше отметили, что М. Броссе считал грузинский язык индоевропейским; Фр. Бопп посвятил специальную статью обоснованию родства иберийских языков с индоевропейскими; М. Мюллер все кавказские языки относил к урало-алтайским. Позже акад. Н. Марр пытался доказать родство кавказских языков с семитическими, от чего автор сам отказался впоследствии65.

Фр. Мюллер полагал, что кавказские языки представляют собой «пережиток некогда многочисленной семьи языков, имевших распространение не только на Кавказе, но и к югу от Кавказа еще задолго до появления здесь индоевропейских и семитических языков»66.

62  П.   К. Услар.   Характеристические   особенности кавказских  языков. Сборник сведений о кавказских горцах,  IX, с,   1.

63  См, А. А. Магометов. П. К. Услар   об   историческом взаимоотношении иберийско-кавказских языков. — «Мацне». Тбилиси, 1970, № 5.

64   Письмо к В. А. Франкинй, см. ниже.

65   См. А. С, Ч и к о б а в а. О двух основных вопросах изучения    Иберийско-кавказских    языков. — «Вопросы    языкознания», М., 1965, № 6, с. 77.

68 А. С, Чикобава. Введение в языкознание, I, M.,  1953, с. 224.

Аналогичное мнение высказывает и 11. Услйр) который считал, что современные кавказские языки являются остатками некогда весьма обширной лингвистической семьи языков: «...разнообразие нынешних горских кавказских языков не могло произойти на самом Кавказе.., это остатки некогда весьма обширной лингвистической семьи. Нынешние кавказские горцы суть немногие сохранившиеся потомки теперь уже исчезнувших в других местах народов»67, — пишет П. Услар в одном из своих писем.

П. Услар ставит также вопросы, где обитали некогда эти исчезнувшие народы, в какую эпоху загнаны были они на Кавказ, но ответа на них автор не дает: «Эти вопросы не скоро разрешатся»60, — пишет П. Услар.

П. Услар предполагает, что западные кавказцы пришли с юга, между тем, как «в Дагестане горское население распространялось от севера на юг: много встречается географических названий, которые объясняются только более южными языками»69.

В свете проблемы взаимоотношения иберийско-кавказских языков с древними мертвыми языками Передней Азии,, — т. е. проблемы «хеттско-иберийских языков», которая признается культурно-исторической проблемой мировой значимости и большой актуальности, в решение которой иберийско-кавказское языкознание призвано 'внести свой вклад70, — примечательно мнение П. Услара о некогда существовавшей обширной лингвистической семье, остатками которой являются современные иберийско-кавказские языки.

*    *    *

В небольшой работе трудно осветить деятельность талантливого ученого в полном объеме, мы косну-

67  Письмо к проф. В. И. Шерцлю, см. ниже.

68  Там же.

69  Там же.

70  См. Арн. Чикобава. Исследование горских кавказских языков и наши задачи.   Известия   Института языка, истории и материальной культуры, XII. Тбилиси, 1942, с. 288.

лись лишь основных моментов научной деятельности П. Услара. По словам его биографа Л. Загурского, в посмертных бумагах П. Услара сохранились беглые заметки, касающиеся некоторых других языков и наречий Кавказа. О них можно судить по словам самого П. Услара, который писал: «Много собрано неразработанных материалов для языка адыгского. Известно кое-что о языках убыхском, андийском, дидойском. арчинском, табасаранском, агульском». Упоминается о наличии у П. Услара сборника слов и фраз ботлихских, но, к сожалению, эти заметки, кроме касающихся убыхского, арчинского языков, до нас не дошли. Заметки об убыхском языке приобретают особую ценность потому, что убыхи переселились в Турцию и на Кавказе не сохранились.

Занимался  П. Услар и составлением лингвистической карты Кавказа, также до нас не дошедшей: «Теперь, между прочим, занимаюсь я составлением лингвистической карты Дагестана, — сообщает П. Услар академику А. Шифнеру, — эта карта наглядно объяснит многое, что трудно объяснить словами»71.

Во вступительных статьях к своим грамматикам П. Услар везде отмечает географическую распространенность данного языка, указывает диалектное деление (ориентировочно), отмечает области распространения диалектов.

Нельзя не поставить в заслугу П. Услару разрушение легенды о бесконечном разноязычии Кавказа, в особенности Дагестана. П. Услар пишет,, что, по Стра-бону, на Кавказе 70 языков; Плиний, со слов Тимосфена, рассказывает о Диоскурии, что в нее сходились с гор до 300 разноязычных народов. Через 900 лет после Страбона арабский писатель Массуди назвал Кавказ «горой языков»72. У самих горцев преувеличенное представление о числе своих языков; жители различных аулов «рассказывают, будто у них совершенно особый язык, — но при расследовании открывается, что молва о чрезвычайной разноязыч-

71  Письма к А. Шифнеру. Лакский язык, с. 14.

72  См.  П.  К.  Уела р.  Об  исследовании кавказских языков, Чеченский язык, с. 9,

ности Дагестана преувеличена». Мнение о чрезмерном многоязычии Кавказа П. Услар опровергает на основании изучения горских иберийско-кавказских языков.

П. Услар стремился к гораздо большему, чем то, что он сделал. Но и того, что он сделал, достаточно, чтобы высоко оценить этого исследователя неведомого мира кавказских языков. Только углубляясь в живые лингвистические материалы Дагестана, можно себе представить и достойно оценить одного из крупнейших кавказоведов прошлого столетия.

«Caucase polyglotte» («Многоязычный Кавказ») мыслился П. Усларом как серия монографий, охватывающая все основные языки «кавказского семейства», по-видимому, с последующим историко-сравни-тельным анализом результатов... Такой труд, конечно, был не под силу одному человеку: «Caucase polyglotte» не был создан, но были созданы замечательные монографии.., свидетельствующие о глубокой проницательности и блестящем исследовательском уме П. Услара»73, — пишет Арн. Чикобава.

Грандиозное начинание П. Услара после смерти исследователя долго не получало дальнейшего развития. После П. Услара до советского периода в дагестанской лингвистике мы имеем только труды А. Дирра, по методу повторяющие П. Услара, но значительно уступающие трудам последнего. Лишь в советское время изучение горских иберийско-кавказских языков поднялось на должную высоту.

Иберийско-кавказское языкознание ставит ныне своей реальной задачей свести результаты исследований отдельных языков в историко-сравнительные грамматики и словари по группам, а затем и по всем иберийско-кавказским языкам. Мечта П. Услара о создании «Caucase polyglotte» становится реальностью.

Отдавая должное научной деятельности одного из основоположников научного изучения горских ибе-

73 А. С. Чикобава. П. Услар и вопросы научного изучения горских иберийско-кавказских языков, ИКЯ, VII. Тбилиси. 1955, с. 466.

рийско-кавказских языков, члена-корреспондента С;-Петербургской Академии наук П. Услара, мы должны признать, что из досоветской науки по исследованию дагестанских языков мы имеем самые крупные и нужные исследования у П. Услара, являющегося, по отзыву академика А. Шифнера, «истинным украшением русской лингвистической науки».

Что же собою представляют конкретно монографин П. Услара?

Работу П. Услара по исследованию горских иберийско-кавказских языков — в том числе и дагестанских языков — можно проследить по одной из его монографий. Поскольку ранее опубликованные монографии П. Услара хорошо известны специалистам, для читателя больший интерес представит последняя монография П. Услара «Табасаранский язык», долгое время считавшаяся утерянной и обнаруженная три четверти века спустя после смерти автора (рукопись была подготовлена нами к печати в 1953—54 годах)74.

Табасаранский язык — один из пяти младописьменных горских иберийско-кавказских языков Дагестана, относящийся к лезгинской группе дагестанских языков.

Число табасаранцев, по данным переписи 1970 года, составляет 55 тысяч человек75. Табасаранцы населяют ныне два района Дагестана: Табасаранский (северный) — в бассейне реки Рубас и Хивский (южный) — в бассейне реки Чирах-чай.

74  См. А. А. М а г о м е т о в. Неизданная монография П. К. Услара о табасаранском языке.—«Вопросы языкознания». М.,  1954, №3.

75  П. Услар приводит цифру населения Табасарана в 25251 человек,  из   которых  самих  табасаранцев   насчитывается   17044.

По данным Е. Козубского (см. Дагестанский сборник, вып. II, Темир-Хан-Шура, 1904), табасаранцев насчитывается около 25000 человек.

А. Дирр в «Грамматическом очерке табасаранского языка» (1905 г.) указывает цифру 27000.

По переписи 1926 года численность табасаранцев составляла немногим более 31000 (см. издание: «Районированный Дагестан», Махачкала, 1930); по переписи 1959 года —35000.

На севере и северо-западе табасаранцы граничат с кайтаками (даргинцами), на юго-западе - с агулами, на юге — с лезгинами, на востоке — с азербайджанцами, населяющими побережье Каспийского моря.

В Табасаранском районе, т. е. в северной части Табасарана, расположен ряд аулов с азербайджанским населением (Дарвак, Ерси, Зиль, Екрах, Марага, Цанак...), в Хивском районе, т. е. в южной части Табасарана, примерно половину населенных пунктов составляют лезгинские аулы.

Для табасаранцев, жителей Табасаранского района, языком межплеменного общения, наряду с русским языком, служит, в частности для старшего поколения, азербайджанский язык; для жителей Хивского, т. е. южного района, граничащего с территорией, населенной лезгинами—-лезгинский язык.

Первым исследователем табасаранского языка был П. Услар, приступивший к изучению табасаранского языка после того, как им были исследованы четыре дагестанских языка: аварский, лакский, даргинский («хюркилинский»), лезгинский («кюринский»), а также абхазский и чеченский языки. Над табасаранским языком П. Услар работал последние годы своей жизни: с 1870 года вплоть до своей смерти (1875 г.).

Эту работу П. Услара постигла иная участь сравнительно с другими грамматиками, которые при жизни автора автором же издавались литографским способом.

П. Услар пишет, что для него «из всех дагестанских языков табасаранский представил наиболее затруднений». Затруднения эти заключались прежде всего в том, что он долгое время не мог подыскать пригодного информатора для изучения языка. П. Ус-лару пришлось пять раз менять своих руководителей, которые, по его словам, «забывали сегодня, что говорили накануне», хотя они и были природные табасаранцы. Наконец, П. Услар нашел в лице Муллы Селима, уроженца аула Ханаг, «руководителя, который обдумывал внимательно свойства своего языка и постепенно приобрел некоторую последовательность в своих показаниях», что дало возможность П. Услару

 создать грамматический очерк, аналогичный прежним работам автора.

О рукописи монографии П. Услара «Табасаранский язык» в печати имелись сведения Л. Загурского и А. Дирра. Л. Загурский, правитель дел Кавказского отдела Русского географического общества, к которому попали все рукописи архива П. Услара, сообщает первые сведения об этой рукописи76. Л. Загурский пишет, что, собрав в Дагестане материал по табасаранскому языку, П. Услар отправился на родину для обработки и литографирования труда. Из пометки на рукописи можно заключить, что обработка была закончена в январе 1875 года. Хотя затем П. Услар и приступил к литографированию очерка, но успел отлитографировать лишь заглавный лист и алфавит. Развившаяся болезнь сделала невозможным продолжение работы. 8 июня 1875 года П. Услара не стало, и дочь покойного отослала рукописи отца академику А. Шифнеру. Вместе с этим трудом были отправлены и все лингвистические и нелингвистические заметки и даже черновые бумаги П. Услара.

О дальнейшей истории рукописей П. Услара Л. Загурский сообщает: «Шифнер не мог в это время приняться за рассмотрение посмертного труда Услара; покойный академик передал его незадолго до своей смерти чиновнику Кавказского горского управления, отправленному за бумагами, оставшимися после покойного Услара. Кавказское горское управление передало бумаги, полученные от Шифнера, в наш отдел. На них была надпись: «Табасаранский язык». «Табасаранский язык» представлял огромную связку самых разнородных по содержанию заметок, сложенных без всякого порядка. Рассортировавши их, я сделал из них три связки: в одну вошли черновые заметки о тех языках, очерки которых уже отлитографированы, а также выписки из разных сочинений и письма; другую связку образовали ценные лингвистические и нелингвистические заметки, еще неизданные, а третью составили бумаги, относящиеся к табасаранскому языку.

76 См. Л. П. 3 а г у р с к и и. Записки об очерке табасаранского языка, посмертном труде Услара. Известия Кавказского отдела Русского географического общества, VII, 2. Тифлис, 1882.

По рассортировали последних и выделении из них черновых заметок, из которых многие были совершенно перечеркнуты, получился полный и обработанный труд о табасаранском языке»77.

Таким образом, из сообщения Л. Загурского становится ясным, что академик А. Шифнер, к которому поступил архив П. Услара и у которого он пролежал несколько лет, не смог приняться за разбор рукописей П. Услара (А. Шифнер умер в 1879 году), и они поступили в Кавказский отдел Русского географического общества к Л. Загурскому, который рассортировал рукописи и все, относившееся к табасаранскому языку, выделил отдельно. Об этом материале и идет речь, когда мы говорим о рукописи монографии П. Услара о табасаранском языке.

Придавая большое значение труду П. Услара, Кавказский отдел Русского географического общества тогда же поставил вопрос об издании его. Не имея на то средств, Кавказский отдел обратился за помощью в Русское географическое общество, в С.-Петербургскую Академию наук и в Министерство народного просвещения, но получил отказ. Монография П. Услара так и не была издана и в 1900-х годах считалась бесследно исчезнувшей.

Следующий, после П. Услара, исследователь табасаранского языка А. Дирр в 1903 году пишет: «Говорят, что после смерти Услара осталась рукопись его о табасаранском языке, но она странным образом исчезла»78. И в предисловии к своему «Грамматическому очерку о табасаранском языке», вышедшему в 1905 году, А. Дирр также отмечает, что «черновая рукопись посмертного труда Услара о табасаранском языке, к сожалению,, бесследно исчезла»79. И когда А. Дирр писал свой «Грамматический очерк табаса-

77  См.  Л.  П.  За г у р с к и и.   Записки  об  очерке табасаранского   языка,   посмертном  труде  Услара.   Известия   Кавказского отдела Русского географического общества, VII, 2. Тифлис, 1882, с. 331.

78  А.  Дирр.    Очерки по этнографии    Дагестана.    Тифлис, 1903, с. 5.

79  А.   Дирр.   Грамматический  очерк  табасаранского  языка. Тифлис, 1905, с. 7.

райского языка», он, по его словам, «не мог пользоваться никакими источниками, кроме книги Эркерта «Die Sprachen des kaukasischen Stammes» (1895 г.). Но кто знает эту книгу, знает также и то,—добавляет А. Дирр, — что она не могла быть мне полезной: табасаранские материалы Эркерта так же ненадежны, как и все другие в его книге»80.

Однако рукопись П. Услара, как сообщает А. Дирр, через несколько лет «случайно была найдена», и Кавказский отдел Русского географического общества поручил ему в 1910 году «просмотреть ее и сообщить, есть ли возможность и надобность печатать ее целиком или частью»81.

И А. Дирр в феврале 1911 года доложил общему собранию членов Отдела свое заключение о рукописи П. Услара. Изложив содержание рукописи, он заявил, что при сравнении материла П. Услара с его, А. Дир-ра, грамматическим очерком между ними не оказалось «существенного разногласия». А. Дирр нашел, что материалы П. Услара обильнее и техника изложения иная, чем у него самого, «но в общем у нас одинаковые выводы»,— заключает он и делает весьма странное заявление, что «печатать весь труд Услара нет никакой надобности: это было бы повторение уже сказанного». Он предлагает Отделу издать выдержки из труда П. Услара, «другими словами, дополнение к моей работе», — поясняет А. Дирр.

Что же входило бы в дополнение, которое предлагал издать А. Дирр? А Дирр говорит: «Туда входили бы сведения о некоторых спорных пунктах по грамматике, несколько текстов, те слова, которых нет у меня или о значении которых существует разногласие между Усларом и мною, и часть исторических и этнографических сведений, заключающихся в предисловии»82.

80  А.   Дирр.   Грамматический   очерк   табасаранского   языка. Тифлис, 1905, с. 7.

81  А. Дирр. Неизданный труд барона Услара о табасаранском   языке.   Известия   Кавказского  отдела   Русского  географического общества, XXI. Тифлис, 1912, с. 41.

82  Цитаты из вышеуказанной статьи А. Дирра «Неизданный труд барона Услара о табасаранском языке», с. 42.

Следовательно, вместо обширной монографин должны были быть опубликованы куцые отрывки из рукописи П. Услара, не дающие представления о всей работе. Такая научная оценка труда П. Услара со стороны лица, являющегося автором другой табасаранской грамматики, более чем необъективна, она умаляет значение монографии П. Услара и не отражает ее достоинств.

После такой оценки со стороны А. Дирра Кавказский отдел Русского географического общества не решается издать рукопись П. Услара, и мы вновь, уже надолго, теряем ее след.

Проф. Л. Жирков, также автор грамматики табасаранского языка, в 1948 году писал, что, «по указанию проф. Н. Ф. Яковлева, рукопись эта находилась в 1927 году в Баку, откуда была выслана в Ленинград для проф. А. Н. Генко»83.

Рукопись монографии П. Услара, по предположению проф. Арн. Чикобава, могла быть увезена из Тбилиси в Баку Л. Лопатинским, бывшим окружным инспектором Кавказского учебного округа, переехавшим впоследствии на работу из Тбилиси в Баку в новооткрытый (1919 г.) Азербайджанский университет на должность профессора84.

Так или иначе, рукопись действительно оказалась в архиве проф. А. Н. Генко в Ленинграде, и в 1949 году (после смерти А. Н. Генко) она была передана вдовою проф. Генко в Ленинградское отделение Института языка и мышления Академии наук СССР, откуда она поступила в Институт языкознания Академии наук СССР в Москве, а затем в Архив Академии наук СССР.

Сбор материала в Табасаране П. Услар вел в ауле Ерси (аул с азербайджанским населением, но с резиденцией уездного начальника), куда вызывались информаторы из табасаранских аулов, с которыми и

83  Л. И. Жирков. Табасаранский язык. М.—Л., 1948, с. 12.

84  Л.   Лопатинский   долгое   время   редактировал   «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа» и, как известно,   сам  занимался   исследованием   одного  из  иберийско-кавказских языков   (см. его: Краткая кабардинская грамматика, СМОМПК, вып. XII, Тифлис, 1891).

велась работа. П. Услар, отыскав грамотного информатора, знакомого с русским языком, составлял при его помощи азбуку изучаемого языка и заставлял его же записывать слова и тексты, а затем проверял записанное с помощью других лиц, чем старался избежать возможных погрешностей. Л. Загурский сообщает, что при исследовании табасаранского языка П. Услар остался верен своему методу и что «записанные табасаранцами слова и тексты проверены были несколько раз, прежде чем они попали в его труд»85.

Обработку табасаранского материала П. Услар частично вел в Темир-Хан-Шуре (о чем можно судить по пометке на полях рукописи от 27 мая 1873 года), тогдашнем административном центре Дагестанской области, в основном же — в родовом имении П. Услара— селе Курово Тверской губернии, куда он обычно уезжал на лето с накопленным материалом для его обработки.

Пометки на полях рукописи дают возможность судить также о том, что наиболее интенсивную работу над табасаранским языком П. Услар вел в 1873 году, а также в 1874 году. В 1872 и в начале 1873 года П. Услар работал над хрестоматией, в 1873 и 1874 годах он параллельно работал над грамматическим очерком и словарем.

Здоровье П. Услара в период работы над табасаранским языком сильно ослабевает. Он уже в 1865 году жалуется на расстройство здоровья и в особенности зрения, а в 1871 году пишет: «Здоровье мое совершенно разрушено—не занятиями, а весьма вредным для меня климатом Каспийского прибрежья»89.

Весною 1874 года он приезжает в Курово из Те-мир-Хан-Шуры, по свидетельству его дочери, уже сильно больным, «с трудом передвигая ноги». Но работа над табасаранским языком продолжалась, хотя «правильные занятия были немыслимы». Болезнь обострилась в 1875 году, и в июне 1875 года П. Услар скончался. Монография о табасаранском языке осталась незавершенной.

85 Л. П. Загурский. Записки об очерке табасаранского языка, посмертном труде Услара.

83 П. К. Услар. Чеченский язык, с. 50.

Рукопись монографии П. Услара о табасаранском языке включает:

а)   Фонетическую часть с историческими сведениями о табасаранцах в 14 стр.;

б)   законченный   вчерне,  местами   перечеркнутый, с поправками и замечаниями на полях Грамматический очерк в 174 стр.;

в)   Хрестоматию в 40 стр.;

г)   Сборник табасаранских слов в 246 стр.

Это соответствует описанию рукописи П. Услара, данному А. Дирром. По Л. Загурскому, хрестоматия должна была иметь 49 страниц, до нас дошло только 40 страниц.

В предисловии П. Услар приводит исторические сведения о табасаранцах. О самом термине «Табаса-ран» П. Услар пишет: «Табасаран есть название, под которым племя это известно в Дагестане и которое понятно каждому. Так обыкновенно называют себя табасаранцы, когда говорят со своими иноязычными соседями: табасаран жви87 — табасаранский человек, табасаранец...» П. Услар утверждает, что этот термин не кавказского происхождения. «Весьма явственно слышится, что название это не есть горское, — замечает П. Услар, — всего вероятнее ему можно приписать иранское происхождение. Но и при помощи иранского языка оно, насколько я могу судить, остается необъяснимым».

Более интересным считает П. Услар название, которым сами себя называют табасаранцы: гъумгъум, которое, по его мнению, «есть удвоение звука, вроде других кавказских этнических названий: черкес, ше-шен и т. д.». Само название гъум П. Услар считает необъяснимым, однако гъум и гъун, по П. Услару, «так близки друг к другу, что название гъумгъум есть гъунгъун, удвоение названия гъун, что прямо напоминает исторических гуннов».

87 В примерах усларовский алфавит по техническим причинам заменяем современным алфавитом литературного табасаранского языка.

П. Услар считает важным свидетельство горских Кавказских языков при разъяснении таких, например, вопросов, как вопрос о гуннах на Кавказе. «О гуннах на Кавказе писали и европейские и восточные историки, —пишет П. Услар, — но все они незнакомы были с кавказскими горными языками, которые, само собою разумеется, должны играть первенствующую роль при разъяснении таких вопросов».

Гунны, обитающие на Кавказе, по П. Услару, «столь же мало имеют соотношения к гуннам Атиллы, как и аварские хунз... Эти сближения, основанные на случайном и даже всего чаще ошибочном сходстве названий, исчезают, как дым, при точном рассмотрении кавказско-горских языков».

Гъуннар П. Услар считает местным названием табасаранцев. Однако это не общее племенное название, так называют сами табасаранцы только жителей ряда северных аулов Табасарана. Названий, подобных названию гъуннар, у табасаранцев вообще не мало. Так, например, для южных табасаранцев: кьалухъар, нит!рихъар, этегар, дирч!вар; для северных табасаранцев: гъуннар, чирк!улар, жваранар, хиргъар... Сами себя табасаранцы называют по имени своего аула или общим названием табасаранар, но по отношению к жителям других аулов может употребляться то или иное название: кьалухъ, нит!рихъ, этег и т. п. Поэтому считать термин гъуннар общим названием табасаранцев было бы неточным.

П. Услар упоминает о жителях магала Етек (Этег), указывая, что речь их более всего отличается среди местных наречий. Название этегар относят к жителям ряда аулов, тянущихся полосой от аулов Мехтикент и Сыртыч на юге до аулов Туруф и Ружник на севере. Речь их относится к южному диалекту и, естественно, отличается от ханагского говора северного диалекта, исследованного П. Усларом.

Далее П. Услар дает описание политического быта, «который тянулся в продолжение целого тысячелетия», установленного после завоевания Табасарана арабским полководцем Абу-Муслимом, покорившим после упорного сопротивления Табасаран и обратившим жителей в мусульманство.

Как пишет П. Услар, Абу-Муслим назначил в правители Табасарана одного из своих сподвижников, араба Мюхаммед Маасума. К Маасуму были приставлены два кади, которые должны были толковать народу настоящий смысл ислама. Неизвестна судьба одного из кади, но Маасум и второй кади, по имени Мюхаммед-кади, сделались независимыми друг от друга владельцами Табасарана, поделив его между собою и образовав две административные единицы: Мисибдин уьлке и Кьадирин уьлке. Такой раздел Табасарана просуществовал в продолжение целого тысячелетия.

Длительный административный раздел Табасарана на две единицы, правители которых нередко вели между собой войны, должен был накладывать ограничения на общение между населением обеих территорий, повести к более замкнутой жизни населения, что, в свою очередь, должно было вести к росту расхождений в языке между северной и южной частью Табасарана.

В 60-х годах прошлого столетия, как повествует П. Услар, было упразднено прежнее деление на Мисибдин уьлке и Кьадирин уьлке и весь Табасаран был включен в состав Южного Дагестана. Но и по новому административному делению раздел внутри Табасарана сохранялся, так как северная часть была причислена к Кайтаг-Табасаранскому округу, а южная -к Кюринскому округу.

В настоящее время Табасаран, как мы выше уже отмечали, также делится на две административные единицы: северный—Табасаранский район и южный— Хивский район (деление это не совпадает со старым административным делением).

Табасаранская азбука П. Услара содержит обо значение 56 звуков: 6 гласных и 50 согласных.

А. Дирр в звуковой системе табасаранского языка (в речи того же аула, который изучался П. Усларом) насчитывает 63 звука: 12 гласных и 51 согласный. Такое обилие гласных у А. Дирра объясняется тем, что разные варианты гласных (аллофоны) приведены им в качестве самостоятельных фонем. Так, например, он находит четыре разных вида а, три у, по два о и е; между тем как, например, гласный о не характерен для табасаранского языка, что справедливо отмечает П. Услар.

Среди гласных П. Услар приводит звук (обозначенный им знаком у с точкой над буквой), который, по его описанию, «произносится как французское и в слове «utile» и аналогичен звуку того же обозначения в кюринском (лезгинском) языке. Это звук, возникший в лезгинских языках под влиянием контактирующего с ним азербайджанского языка; он отсутствует, например, в лакском, даргинском языках.

П. Услар, однако, этим же обозначением передает и фарйнгализованный звук, что уже непоследовательно.

Крайне неточны у А. Дирра описания произношения звуков, хотя неточности в этом отношении наблюдаются и у П. Услара. П. Услар в фонетическую систему не внес звука ['] — ларингального абруптива, --хотя и отметил, что этот звук имеет грамматическое значение. А. Дирр приводит этот звук. Следовательно, если учесть звук ['] в звуковой системе П. Услара (что необходимо сделать, так как ['] является для табасаранского языка фонемой), то по количеству согласных системы П. Услара и А. Дирра совпадут — в обеих насчитывается по 51 звуку.

Однако обе системы совпадут лишь по количеству согласных, между той и другой системой имеется ряд существенных различий.

Отличается у А. Дирра в его «Грамматическом очерке табасаранского языка» и транскрипция от ус-ларовской. Например, для обозначения абруптивов А. Дирр над соответствующими придыхательными ставит запятую, П. Услар же вообще избегает запятых в обозначении звуков, справедливо полагая, что это служит препятствием при скорописи.

Хотя описание звуковой системы табасаранского языка у П. Услара последовательнее, чем у А. Дирра, но и оно несовершенно.

П. Услар особо останавливается на табасаранских лабиализованных звуках. В отношений лабйалйзОван-ных звуков для табасаранского языка характерна одна особенность, которую редко где можно наблюдать в дагестанских языках: в табасаранском языке представлены д е и т о л а б и а л и з о в а н н ы е и б и -лабиализованные звуки88. Дентолабиализован-ные звуки свойственны табасаранскому языку в целом, то есть эти звуки представлены во всех говорах; что же касается билабиализованных звуков, то билабиа-лизация сохранилась в южном диалекте, но отсутствует в северном диалекте. П. Услар исследует говор северного диалекта, в котором нет билабиализованных звуков, поэтому, когда он пишет о лабиализации, то это касается дентолабиализации.

П. Услар сравнивает табасаранские дентолабиали-зованные звуки с абхазскими лабиализованными звуками, справедливо заключая, что табасаранские и абхазские лабиализованные звуки не тождественны. В абхазском языке, по описанию проф. К. Ломтатид-зе, при произношении лабиализованных звуков активное участие в произношении принимает внутренняя часть нижней губы, верхняя же губа чуть приподнята89. Участие внутренней части нижней губы, а также приподнятость верхней губы для табасаранских ден-толабиализованных звуков не характерны, при их произношении нижняя губа слегка загибается за нижние зубы.

В абхазском языке лабиализованными звуками могут быть как шипящие, так и свистящие, в табасаранском языке дентолабиализованными могут быть только шипящие, но шипящие не могут быть биали-зованными.

А. Дирр характеризует табасаранские дентолаби-ализованные звуки как самые трудные звуки табасаранского языка. Он приводит четыре дентолабиали-

88  Дентолабиализованпые звуки, тякие же как в табасаранском, представлены в агульском языке в речи двух аулов: Бур-таг и Арсуг, граничащих с территорией   табасаранского   языка. В агульском языке представлена и билабиализация.

89  См.   К.  В.  Ломтатидзе.   Тапантский ' диалект   абхазского  языка.  Тбилиси,   1944   (на груз,  языке с русским  резюме).

зованных звука90, в алфавите у П. Услара их шесть: жв, джв, ч!в, чв, ччв, шв91. Сюда же следует включить и интенсивный дентолабиализованный спирант щв (Услар обозначает его через два ш с полукружочками над буквой), отмеченный П. Усларом в слове йищв «ночь».

Если в северном диалекте в число дентолабиали-зованных фонем следует включить интенсивный спирант щв, то в южном диалекте, где корреляция по интенсивности среди спирантов утрачена, щв в качестве фонемы не представлен. Например, южн. диал. (хив. гов.) йишв «место», «ночь»; ср. сев. диал. йишв «место», йищв «ночь».

Между говорами табасаранского языка, а также между табасаранским и близкородственными языками выявляется соответствие шипящих дентолабиализо-ванных звуков свистящим (при исходности свистящих)92. Кроме того, имеет место соответствие шипящих дентолабиализованных табасаранского языка заднеязычным в лезгинском языке93. Аналогичное соответствие имеется между говорами агульского языка94.

В звуковой таблице П. Услара для табасаранского языка приведены интенсивные спиранты: щ, хх, хьхь:

щар «глиста»,          ср. шар «вода»

ххил «рука»,                  хил «перо птицы»

хьхьар «летд»,               хьар «нора», «берлога»

90   Н.  Трубецкой, исходивУ-ШЙ из  материалов А.  Дирра, приводит  в  звуковой  системе  табасаранского  языка  не  отмеченные А. Дирром дентолабиализованные звуки. См.  N. Trusetzkoy. Die Konsonantensysteme der ostkaukasischen Sprachen, Caucasica, fasc. 8. Leipzig, 1931.

91   Лабиализация   у   П.   Услара    обозначена    полукружочком над буквой. Хотя усларовский знак ч с ташдидом по характеристике автора «есть тч», фактически это один из дентолабиализо^ ванных звуков (чв).

92  См.  А.  А-  Магометов.  Табасаранский  язык.  Тбилиси. 1965.

93   См.  N.  Т г и в е t z k о у.  Nordkaukasische  Wortgleichungen, Wiener   Zeitschrift   fiir   die   Kunde   des   Morgenlandes,   XXXVII, Wien, 1930.

94  См.  А.  А.   Магометов.   Соответствия  лабиализованных шипящих  и  заднеязычных  в   агульском    языке,    Сообщения  AI1 Груз. ССР, XXXIII, Тбилиси, 1964, № 2.

39

В звуковую таблицу табасаранского языка (для северного диалекта) следует включить и интенсивный спирант ее (наряду с: щ, щв, хх, хьхь).

Срв. ссев «гора» — сев «желчный пузырь».

Характерно, что А. Дирр справедливо приводит интенсивный ее в числе табасаранских звуков, хотя в сборнике слов приводится лишь одно слово на се: сбак «корыто».

Интенсивные спиранты не представлены в грамматике Л. Жиркова; это естественно, поскольку работа Л. Жиркова опирается на материал южного диалекта, где ныне уже нет интенсивных спирантов, коррелятов простых спирантов.

Система интенсивных смычных табасаранского языка у П. Услара приведена целиком: пп, тт, кк, цц, чч, ччв, къ.

Раздел фонетики табасаранского языка у П. Услара ограничивается описанием звуковой системы. Вообще из грамматик П. Услара по дагестанским языкам фонетическая часть табасаранского языка менее удачна (здесь, в частности, сказались затруднения с информаторами). В то время как, например, в монографии, посвященной аварскому языку, П. Ус-ларом четко дана система латералов, к сожалению, того же нельзя сказать о системе специфических звуков табасаранского языка — дентолабиализованных звуков — в последней монографии П. Услара.

Собственно грамматический очерк табасаранского языка по принципу обработки материала аналогичен прежним работам П. Услара. Л. Загурский вполне справедливо находит, что грамматический очерк «по своей обработке и многочисленности приведенных н нем примеров на данные правила, знакомящих с своеобразною конструкциею языка, не уступает нисколько прежним трудам Услара»95.

Грамматический   очерк, по рукописи,   начинается

95 Л.   П.   Загурский.   Записки   об   очерке   табасаранского языка, посмертном труде Услара, с. 335.

с изложения системы склонения. Первым рассмотрено образование творительного падежа (точнее, эргатива), указаны падежные окончания и приведено множество к ним примеров.

Основой косвенных падежей П. Услар считает творительный падеж (т. е. эргатив), для А. Дирра же все падежи, за исключением именительного, являются производными от родительного.

В системе склонения имен существительных табасаранского языка форма эргативного падежа ясно выступает в качестве основы косвенных падежей. Если, например, форма эргативного падежа оканчивается на и, то суффиксы родительного и дательного падежей (-н и -з) непосредственно присоединяются к форме эргатива:

Им. гьар «лес», Эрг. гьар-и Род. гьар-и-н Дат. гьар-и-з

При анализе подобных примеров не возникает сомнения в том, что эргатив является основой косвенных падежей. А. Дирр же рассуждает иначе. В примерах типа: арми «человек», эрг. п. арми-ри, род. п. арми-ри-н; азар «болезнь», эрг. п. азар-ди, род. п. азар-ди-н; арф «пчела», эрг. п. арф-ли, род. п. арф-ли-н и т. д., по А. Дирру, основой родительного падежа служат: армир-, азард-, арфл-, суффиксом же родительного падежа является -ин.

Что же касается эргативного падежа (или, как по Услару, так и по Дирру, — «творительного» падежа), то форма этого падежа есть «удлиненная посредством гласного (и, е, у) основа родительного падежа»96.

Возникает при этом вопрос, откуда появляются и что собой представляют согласные элементы (р, д, л...), появляющиеся в основе родительного падежа? А. Дирр определяет их как связующие или соединительные согласные, быть может, составляющие «остаток старых классных элементов»

кас «человек» кас-ди кас-ди-н кас-ди-з

с. 18.

' А.   Дирр.   Грамматический   очерк  табасаранского  языка,

97 Там же, с. 14.

зывает П. Услар формы уподобления со значением «как что-то» и сравнительные формы, указывающие на неравенство (образуются посредством частиц: т!ан — в северном диалекте и дакан — в южном диалекте). И те и другие формы могут образовываться как от именительного, так и от других падежей и не являются собственно падежными формами.

Характерно, что и в других своих грамматиках П. Услар в ряде случаев собственно непадежные формы неточно называет падежами. Таковы, например, формы, названные союзным и сравнительным падежами в авапском языке, формы, названные равняющим, уподобляющим, тожественным и уступающим падежами в даргинском языке, таково множество различных форм, образуемых послелогами с родительным падежом в лакском языке.

Два параграфа посвящает П. Услар формам, образуемым от местных падежей, выражающих покой, в одном случае посредством суффикса -инди, который, по П. Услару, «придает значение по направле-н и ю», в другом случае посредством суффикса -ри, «означающего полноту положения во всю длину, ro всю глубину и т. п.»

Все три местных падежа каждой сепии могут присоединять суффикс -ди (варианты суффикса по говорам: -джи, -ри, -и), при этом такие формы выражают общее направление (по направлению к чему-нибудь или от чего-нибудь — от падежей направительного и исходного), а также орудие действия и совместность — от локативных падежей.

О подобных формах К. Боуда пишет, что, если речь идет о направлении, в каком поотекает процесс, присоединяется ядвеобиаяьный суффикс -ди в прола-тивном значении98. Л. Жирков называет такие формы «няречными падежами», отметив пои этом, что в каждой серии может быть образовано еще по одному падежу — наречному — посредством присоединения суффикса -ди к местным падежам и что такие формы

98 См.  К.  В о u d a. Beitrage zur kaukasischen und sipirischen Sprachwisseflschaft. 3.  Das Taeassaranische. Leipzig,   1939,

утратили   конкретно-местный  характер,   получая   абстрактное значение".

Характерна в данном случае передача посредством таких форм значения орудия действия и совместности.

П. Услар специально не касается способов выражения в табасаранском языке значения орудия действия и совместности. Обычно в материалах П. Услара орудие действия выражается посредством эргатива: армири йак1и илдивт!урдур гьар «человек топором рубит дерево» (по Услару: «человеком топором рубится дерево»), где йак!и—эргатив от йак! «топор» использован для выражения орудия действия.

Аналогичное предложение в материалах П. Услара: б с р д и йавк!унуза му фуру «заступом выкопал я эту яму», где берди — эргатив от бер «заступ» также выражает орудие действия.

Ныне в ханагском говоре эргатив хотя и может выступать в функции орудия действия, однако для выражения орудия действия более употребительна форма, образованная от локатива на -хь («у», «при», «около») посредством суффикса -ри:

армири йак!ихьри илдивт!урдуг> гьар «человек топором рубит дерево»; здесь йак!ихьри — форма, выражающая орудие действия от йак! «топор» (йак!-и — эргатив, йак!-и-хь — локатив «у топора», йак1~й-хь-ри— ооудие действия «топором»):

армири тюфенгихьри джанавар гъак!ну «человек ружьем убил волка»;

хилар т!рмихьри гъет!ну «руки веревкой связал».

Формы совместности образуются от различных локативов в зависимости от характера действия; совместное движение требует локатива на -хъ «за», «позади», совместная жизнь, разговор, ссора и т. п. требуют локатива на -хь (ф) и т. д.

изу мугъахъри мина къюнуза «я с ним сюда пришел»

дугъу чан малдин пайняхъ худулла байарифри къцурдур «он в долю своего имущества и внука с с ы н о и ь я м и поместил»

99 См. Л. И. Жирков, Табасаранский язык. М.—Л.,  1948.

дугъу дава фидиъри вувкъунур? «он лекарство с ч е м выпил?»

Поскольку выражение совместности не закреплено за одной формой, то одна из форм, выражающая совместность, может совпасть с формой орудия действия. Так, например, в материалах А. Дирра приведены предложения:

гьяйвназ зангурифри йатур «он ударил лошадь стременем»

ашнадустрифри сюгьбат гизаф хошшул «с друзьями разговор бывает очень приятен»100.

По конструкции формы: зангурифри «стременем» и ашнадустрифри «с друзьями» одинаковы, но одна форма выпажает значение орудия действия, другая — совместности.

принпип образования форм, выражающих орудие действия (instrumentalis) и совместность (comitativus), в табасаранском языке один, но н зависимости от говоров для выражения орудия действия местные падежи (от которых обпазуются формы instrumentalis'a) могут различаться. Так. в южном диалекте, в хивском говоре например, обобщающее значение для выражения орудия действия получил местный падеж со значением «на», к которому присоединяется суффикс -джи:

неджбри дагьриъинджи игган упггура «крестьянин серпом жнет жатву». Здесь дагьир-и-ъин-джи—орудие действия «серпом» образовано от локатива дпгь-ри-ъин «на серпе» посредством суффикса -джи (*- ди), где дагы/р «серп», дагьр-и — эргатив.

Ср. в северном диалекте, где в аналогичном случае мы имели бы: дагьри-хь-ри «серпом».

В дюбекском говоре северного диалекта формы. выражающие орудие действия, образуются также от локатива ня -хь («у», «при») посредством сусЬфикса -и, котопый, по-видимому, являете" результатом фонетических измерений: ди-*ри ^йи—»-и.

изу йивнуза дугъас къанду хи х ь - и   «я ударил

100 См.   А.   П и о о.     Грамматический   пчерк   табасаранского языка, СМОМПК, XXXV. Тифлис, 1905, с. 26.

его прикладом», где къандух-и-хь-и—форма, выражающая орудие действия, образована от локатива къанду х-и-хь «у приклада» (къандух «приклад», къандух-и — эргатив).

Ср. аналогичное образование форм совместности:

изу б а л и х ъ и къушнуза ляхнис «я с мальчиком пошел на работу», где балихъи — comitativ «с мальчиком» образовано от локатива балихъ «за мальчиком», «позади мальчика» (бали — эргатив от бай «мальчик»).

Далее П. Услар рассматривает грамматические классы в табасаранском языке, в котором представлена переходная ступень от четырехклассной системы к полной утрате морфологической категории грамматических классов. Табасаранский язык единственный язык среди дагестанских языков, в котором сохранились два грамматических класса (класс или категория человека и категория вещей), но и то с тенденцией полной их утраты.

«В табасаранском языке существуют 2 категории,—пишет П. Услар, — посредством которых выражается различие между существами разумными и существами бессмысленными.

К последним причисляются и все предметы неодушевленные, равно как и все слова, выражающие отвлеченные понятия». П. Услар тут же делает два замечания, которые считает весьма важными: «1. Различие чисел не оказывает никакого влияния на изменение букв для слов, означающих существа разумные, 2. во множ. числе различие обеих категорий ничем не обозначается, т. е. категория бессмысленных принимает те же формы, что и категория разумных». Эта особенность табасаранского языка интересна для истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках.

С табасаранским языком граничат, с одной стороны, языки, в которых категория грамматических классов не представлена (лезгинский, агульский), с другой стороны, язык с развитой системой грамматических классов (даргинский язык). В лезгинском и агульском языках, граничащих с табасаранским языком, выявляются окаменелые классные показатели, свидетельствующие об историческом наличии классов; в даргинском языке ныне живыми являются три грамматических класса, имеются следы и четвертого класса.

В самом табасаранском языке, в зависимости от его говоров, категория грамматических классов представлена неодинаково. Обычно в глаголе табасаранского языка представлены изменяющиеся классные экспоненты, но в ряде говоров южного диалекта табасаранского языка (аулы Хив, Сыртыч...) в глаголе выявляются лишь окаменелые классные показатели. Имеются и такие говоры, где в глаголах окаменели классные показатели, выступающие в начале глагола, но пока еще не окаменели и изменяются классные показатели, выступающие внутри глагола перед корневым согласным.

Так, например, в речи аула Цудук101:

бик!уз «писать», Гшрхуз «шить», бирджуз «согнуть», «сложить»

узу кагъаз бик!ураза «я пишу письмо» узу кагъзар бик!ураза «я пишу письма» узу маргъ бирджураза «я сгибаю палку» узу адми бирджураза «я сгибаю человека»

Префикс — классный показатель б в такого рода глаголах является окаменелым. А в северном диалекте он изменяется:

бирджуз «согнуть» (объект класса вещей, напр., палку)

цирджуз «согнуть»  (объект класса человека)

В глаголах типа т!ивхуз «летать», ккудувк!уз «окончить» классный показатель в является изменяющимся и в речи аула Цудук:

узу ляхин  ккудувк1унза  «я  окончил  работу»,. узу ляхнар ккудурк!унза «я окончил работы».

В табасаранском языке наглядно прослеживается картина постепенного угасания категории граммати-

101 Цудук отстоит на расстоянии 5 км от аула Хив, в говоре которого  классные  показатели  в  глаголе  полностью  окаменели,

 ческих классов, хорошо сохранившейся в большинстве лезгинских языков: цахурском, рутульском, хи-налугском, будухском, крыцском, арчинском, но полностью утраченной в ряде лезгинских языков: лезгинском, агульском, удинском.

П. Услар прав в своем замечании, что в словах, относящихся к классу человека, изменение числа не отражается на показателях грамматических классов, т. е. во множественном числе выступает тот же экспонент грамматического класса человека, что и в единственном числе. Это справедливо, если исходить из материала речи аула Ханаг, исследованного П. Ус-ларом. Однако среди говоров табасаранского языка имеются и такие, где изменение числа отражается в экспонентах грамматических классов в словах, относящихся к классу человека.

Так, в южном диалекте (хивский говор) изменение числа отражается в классных экспонентах числительных, прилагательных и причастий.

са-б              «один» (класс вещей)

са-р              «один (класс человека)

са-ц-ар          «одни»

уджу-б          «хорошее» (класс вещей)

уджу-р          «хороший», «хорошая» (класс человека)

уджу-д,-ар     «хорошие» (мн. число относительно

обоих классов)

бик!ру-р       «пишущий»   (человек) бы/с/ру-д-ар   «пишущие» &

Во мн. числе числительное, прилагательное или причастие здесь наращивает не только суффикс мн. числа -ар, но и изменяет классный показатель: вместо б или р, выступающих в формах единственного числа, имеем д во мн. числе.

Классный показатель д, если он встречается в единственном числе, является экспонентом грамматического класса человека (исторически это показатель класса вещей, так же как и р*).

* См. Г. В. Р о г а в а. К вопросу о переходе классного спряжения в личное спряжение в иберийско-кавказских языках.— Сообщения АН ГССР, XIV, № 7. Тбилиси, 1953.

Судя по классным показателям, как изменяющимся, так и окаменелым, в табасаранском языке исторически различались четыре грамматических класса, т. е. в нем была представлена система, ныне еще сохранившаяся в лакском языке» сохранившаяся в одном из диалектов — мегебском диалекте — даргинского языка и выявляющаяся в аварском языке, где четыре грамматических класса, как из-BecTHOj ныне сведены к трем.

История развития дагестанских языков ведет к постепенному сокращению числа грамматических классов до полного затухания их, т. е. категория грамматических классов как морфологическая категория утрачивается. К этому идет и табасаранский язык, в котором процесс сокращения числа грамматических классов более развит, сравнительно с большинством других дагестанских языков, но еще не достиг той стадии, которая представлена в языках, граничащих с табасаранским с юга и юго-запада: лезгинском и агульском, в которых ныне уже нет морфологической категории грамматических классов. В прилагательных П. Услар отмечает их изменение по грамматическим классам, числам и по падежам при самостоятельном употреблении. Будучи же употреблено при определяемом им существительном» прилагательное не изменяется ни по грамматическим классам» ни по числам» ни по падежам. Отмечено исключение, которое составляет прилагательное ид-жу-в/-р «хороший». Находясь перед определяемым именем, оно согласуется с ним по классам и числам.

В южном диалекте такое исключение составляет еще прилагательное иччву-б «красивый».

Обстоятельному разбору подвергнуты у П. Усла-ра местоимения, дается их склонение, примеры употребления.

Личные местоимения табасаранского языка различают inclusiv и exclusiv: ихьу «мы» (inclusiv: «я + ты»), ичу «мы» (exclusiv: «я + он»). Это различие сохранили не все лезгинские языки (например, в самом лезгинском языке это различие не представлено).

Указательные местоимения, выполняющие также функции личных местоимений 3-го лица, в склонении в единственном   числе   различаются  по  грамматическим классам.

Им. му «этот, эта, это» [|         «он. она, оно» Эог. му-гъу (кл. челов.),         ми-ди (кл. вещ.) Род. му-гъа-н                           ми-ди-н

Дат. му-гъа-з                           ми-ди-з

Эргатив указательных местоимений относительно класса вещей в говорах северного диалекта может иметь разные суффиксы: -ди, -ои. -тта (•<—-да).

Во множ. числе личные местоимения в диалектах различаются:

Им. мукьри (сев диал.),       мурар  (южн. диал.)

Эог. микьари                       мурари

В дюбекском говопе одна и та же форма местоимения 3-го лица множ. числа может употребляться в функции именительного падежа и эргатива. Этой формой может быть микьри или мукьари.

Далее автоп описывает имена числительные, которые в табасаранском языке имеют изменяющиеся классные показатели, сообразно грамматическим классам человека и вещи.

Хотя числительные табасаранского языка и имеют изменяющиеся классные показатели, но намечается тенденция к их пкямёнению, о чем можно судить уже по материалам П. Услара.

В черновом варианте грамматики П. Услапа числительные даются относительно класса вещей, т. е. в исходе имеют классный показатель в, однако в десятках, начиная с 30-ти, в исходе дан р вместо ожидаемого показателя класся вещей: снмч1уо — 30, йагъч!вур — 40, хьуц!ур — 50 и т. д. Экспонент о является показателем класса человека, но здесь выступает как окаменелый классный показатель.

Во втором варианте грамматики П. Услара числительные приведены также относительно класса вещей, но в скобках приведен и классный показатель класса человека о, причем здесь уже все десятки имеют оба классных показателя, из чего можно заключить, что классный показатель и в десятках изменяется.

А. Дирп для речи яула Ханаг при каждом числительном обозначает оба классных показателя, однако при десятках: 60, 70, 80 приводится только один классный показатель р. Надо полагать, что это не случайно. Здесь р является окаменелым классным - сказателем.

В дюбекском говоре (северный диалект) во всех десятках, начиная с 30-ти, классный показатель является окаменелым, подобно числительным, приведенным у П. Услара в рукописи чернового варианта грамматики.

Сопоставляя числительные, приведенные П. Усла-ром в первом и втором вариантах грамматик, и сравнивая их с данными других говоров табасаранского языка, можно полагать, что более верными являются числительные, приведенные у П. Услара в первом варианте, т. е. с окаменелыми классными показателями. Ныне в ханагском говоре в десятках, начиная с 30-ти, классный показатель р не изменяется, будучи окаменелым: хьуц!ур— 50, йирхьц!ур — 60 и т. д.

Далее П. Услар переходит к разбору глагола, который занимает большую часть грамматического очерка табасаранского языка: 101 страницу из 174 страниц, посвященных морфологии, или 161 параграф из 253.

Изложение табасаранского глагола П. Услар начинает, как обычно в других своих исследованиях, со спряжения вспомогательного глагола. Уяснение спряжения вспомогательных глаголов в дагестанских языках очень важно, поскольку вспомогательные глаголы широко применяются при образовании сложных форм глагола. Особенно это относится к таба-гапанскому языку, в котором при помощи вспомогательных глаголов ву «есть» и ъа «находится» настоящего и прошедшего времени образуются почти все временные формы глагола: настоящее общее время, настоящее конкретное, прошедшее несовершенное, прошедшее несовершенное определенное, прошедшее соврршенное, давнопрошедшее.

Табасаранский язык, как и некоторые другие дагестанские языки, богат вспомогательными глагола м-и, конкретизирующими местонахождение пред-чета в пространстве. В даргинском, языке,, цаприжер, имеется четыре таких глагола:.

либ «есть, находится»  (около 1-го или 2-го лица), тиб          «           «          (там, примерно на одном уров-

не с говорящим) ,

к!иб  (ч!иб)         «          (там,  выше говорящего),

хиб                       «            (там, ниже говорящего).

Исходный б здесь является изменяющимся классным показателем.

В табасаранском языке такие глаголы представлены соответственно послеложным падежам:

ъа — указывает нахождение предмета  в чем-нибудь. хъа —         «         _       «                 «         за,   позади  че-

го-нибудь,

кка. —         «                 «                 «        под чем-нибудь,

ял —             «                 «                 «         на   чем-нибудь,

гъя—           «                 «                 «          между чем-ни-

будь, хьа —          «                «                «         у,  около   чего-

нибудь

ка —           «                «                «         на      наклон-

ной   или   вертикальной   плоскости,   на   соприкосновение   предмета с чем-нибудь.

Эти вспомогательные глаголы в большинстве говоров северного диалекта имеют в исходе звук ъ (за исключением глагола ал «находится на чем-то») или ъа (в дюбекском говоре), например: южн. диал., хив. гов. хъа «находится позади чего-то» сев. диал., ханаг. гов. хъаъ «              «           «

дюбек. гов. хъаъа       «              .«           «

В табасаранском языке ясно прослеживается происхождение показателей лица первых двух лиц обоих чисел от личных местоимений.

При разборе вспомогательных глаголов П. Услар обращает внимание на примечательную особенность табасаранского глагола: «Теперь мы должны указать на весьма замечательное свойство табасаранских глаголов, — пишет П. Услар, — подобного которому нам не встречалось еще ни в одном из исследованных нами кавказских языков. Если в сказуемом находится которая-либо из косвенных форм местоимений 1-го или 2-го лица, то под влиянием этой формы изменяется глагольное окончание»,

В табасаранском языке личное местоимение может присоединяться к глаголу в различных падежных формах. Так, например, аффиксация местоимения в дательном падеже (по материалам дюбекского говора):

изус гундис иву '                  «я люблю тебя»

ивус гундус изу                     «ты любишь меня»

ичус гундучус иву                 «мы любим тебя»

Местоименный показатель в форме дательного па_-дежа может указывать на субъект или косвенный объект в зависимости от того, что выражает собою в предложении местоимение 1-го и 2-го лица в дательном падеже — субъект или косвенный объект. изус йав китаб увхус            «я хочу прочесть твою

гунднс                                    книгу»

ср. илдашри изус к!аджа      «товарищ пишет мне билк!унднс.                           письмо»

Суффикс -ис в глаголе гунд-нс является показателем субъекта, стоящего в дательном падеже; суффикс -ис в глаголе билк!унд-пс является местоименным показателем косвенного объекта, также стояще" го в дательном падеже.

Притяжательное местоимение также может суф-фигироваться к глаголу:

йас илдашри дугъас ляхин anlud-ac «мой товарищ

ему работу делает», йав илдашри дугъас ляхин ап!ид-а.в «твой

товарищ ему работу делает», ич илдашри дугъас ляхин ап/ид-ич «наш товарищ ему работу делает».

Притяжательное местоимение, присоединившись к глаголу, может заменить связку в составном сказуемом:

йас гьяйван иджув-ac       «моя лошадь хорошая» йав гЬяйван иджув-ав       «твоя лошадь хорошая» ич   гьяйван   иджцв-нч     «наша лошадь хорошая» При отсутствии в   предложении   притяжательного местоимения   в   сказуемом   представлена   глагольная связка:  гьяйван  иджув-ук «лошадь хорошая.

Притяжательное местоимение ё составном сказуемом может повториться, вытеснив глагольную связку:

еьаму гьяйван йас-ас   «эта лошадь моя» гьаму гьяйван йав-ав   «эта лошадь твоя» бь'аму гьяйван ич-ич     «эта лошадь наша» и т. д.

В глаголе может отразиться также местоимение в местном падеже:

думу азар изуъ вузуъ «эта болезнь вЬ мне есть» бурдж изук вузук. «долг на мне есть» и т. д,

Кроме того, в табасаранском языке глагол, имё-ю!ций местоименный показатель субъекта, может . усложниться аффиксацией второго местоименного суффикса; выражающего ближайший («прямой») или косвенный объект или являющегося определением объекта:

изу иву иджи ип!урдузуку «я тебя   лечу»   (букв, «хорошим делаю»).

В глаголе ип!урдузуву суффикс -зу указывает Ни реальный субъект изу «я»* второй суффикс -ву указывает на ближайший объект иву «ты» (или «тебя»).

Ср. глагол с одним только местоименным показателем субъекта: ип!урдуза. «делаю».

Объект в дательном падеже: изу ивус йивурдазус «я бью тебя» (букв, «ударяю тебе»);

Ср. это же предложение в южном диалекте, где местоимения, присоединившиеся к глаголу, претерпели изменения в меньшей степени: узу увуз йивура-за-вуз.

Притяжательное  местоимение в  качестве определения: изу ичв чей иджи ип!урдизнчв «я лечу вашего брата».

Глагол ип!урдизичв усложнен притяжательным местоимением-ичв, являющимся в предложении определением объекта.

Далее подробно рассматриваются П. Усларом глаголы хьуз «сделаться» и ап!уз «сделать», «делать». Особенности спряжения табасаранского глагола П. Услар выясняет при разборе переходного глагола ап!уз «делать».

П. Услар не приводит форм настоящего конкретного (действие протекает в данный момент) и прошедшего несовершенного, когда действие протекало в какой-то определенный момент. Формы эти являются описательными.

Настоящее конкретное: изу ип1урдаза «я делаю» образовано    из    деепричастия    настоящего    времени unlypdu «делая» и вспомогательного глагола настоя щего времени ъаза «нахожусь».

Сложного образования в табасаранском языке и прошедшие времена. Прошедшее несовершенное, совершавшееся в определенный момент, также образуется от деепричастия настоящего времени тем же вспомогательным глаголом, но уже в прошедшем времени: изу ип!урдийза «- unlypdu-ъайза букв, «делая находился»;

накь иву гъюриган, изу ляхин ип!урдийза «когда ты вчера пришел, я работу делал» (в момент твоего прихода я был занят работой).

Между некоторыми из этих форм имеются тонкие различия, и правильная их квалификация зачастую затруднительна. А. Дирр, например, приводит формы прошедших совершенных, определяя их лишь как прошедшее совершенное 1-е, 2-е, 3-е, 4-е. На употребление их приводится ряд примеров, но не указывается различие, существующее между этими формами. В записях самих форм у А. Дирра имеются фактические неточности.

У П. Услара мы находим: прошедшее совершенное, давнопрошедшее, повествовательное, соответствующие прошедшему 1-му, прошедшему 2-му и прошедшему 3-му А. Дирра. У П. Услара не выделены формы, соответствующие прошедшему 4-му А. Дирра.

Прошедшее совершенное и давнопрошедшее являются сложными формами, образованными от деепричастия прошедшего времени вспомогательным!', глаголами настоящего и прошедшего времени.

У А. Дирра под названием «прошедшее совершенное 4-е» приводится форма прошедшего времени, образованная, по Услару, от «деепричастия в значении условного», аналогично форме прошедшего совершенного П. Услара. От «деепричастия в значении условного» может быть образована и вторая форма, аналогично давнопрошедшему времени. Эта форма А. Дирром осталась незамеченной.

Для глаголов ап!уз «делать» и бик!уз «писать» формы прошедшего времени по материалу ханагско-го говора будут следующие (формы относительно 1-го лица единственного числа):

прош. совершен. I     \гп!нуза «сделал»,     бик!нуза

«написал»

давнопрошедшее I    ап1нийза                   бик!нийза

повествовательное     гъап!за                     биик!уза

прош. совершен. II   гъап!нуза                 биик!нуза

давнопрошедшее II  гъап!нийза               биик!нийза

Прошедшее совершенное II и давнопрошедшее II образованы от «деепричастия в значении условного». Эти формы в системе спряжения табасаранского глагола П. Усларом не приводятся, хотя они употребляются в табасаранском языке. О префиксе къ (в настоящее время в ханагском говоре он изменил^ ся в гъ) П. Услар замечает, что, «по мнению тузем-^ цев, къ впереди глагола усиливает значение и дрлжнд преимущественно употребляться, когда я отвечаю на вопрос. Без къ глагольные формы служат для простого рассказа». Автор разъясняет это на следующих примерах: дугъу пирпи иджири anlynyp «он хорошо сделал седло» (по Услару, «им седло хорошо сделано есть»), я просто рассказываю; дугъу пирпи иджири къап!унур — я отвечаю на вопрос: «хорошо ли сделано седло?» При этом П. Услар добавляет, что «таковые объяснения возбуждают много недоумений».

Таким образом, для П. Услара не остались незамеченными формы с так называемым «перфективным префиксом», хотя такие формы он не выделяет особо.

В южном диалекте (по материалам хивского говора) вместо вышеприведенных представлены следующие формы:

прош. совершен. гъап!нуза «сделал», гъибик!унза «написал» давнопрошедшее   гъап!нийза              гъибик!нийза

Данные формы образованы соответственно формам прошедшего совершенного II и давнопрошедшего II северного диалекта.

После разбора глагола ап1уз «делать» П. Услар посвящает специальный параграф выявлению на примерах роли вспомогательных глаголов, «которую они играют с другими словами». Далее рассмотрены сложно-составные глаголы, приводится множество примеров на них, после чего П. Услар переходит к рассмотрению глаголов, спрягающихся без вспомогательного глагола.

Рассматривается вопрос классных показателей в глаголах (во вспомогательных глаголах изменяющийся классный показатель не представлен). Выделены глаголы, имеющие показа!ель класса вещей, но не имеющие классного экспонента для класса человека и для множ. числа.

Например: авхъуз   «упасть»— субъект   класса

вещей, ахъуз                   —субъект класса

человека или мн. ч.

Ряд глаголов имеет классные показатели: б (в) для грамматического класса вещей, р для класса человека и мнрж. числа.

Например: аъсуз   «завязнуть» — субъект   класса

вещей,

арсуз                       —субъект класса

человека или мн. ч.

Некоторые глаголы, имея классные показатели ц и р в ед. числе не имеют классного показателя во множ. числе:

кит!и$к1уз    «опрокинуть»,    «перевернуть»  —  объект

класса вещей, кит!ирк!уз                                                   — объект

класса человека, кит1ик!уз                                                     — объект

стоит во мн. ч,

Небольшое количество глаголов имеет префикс б в качестве показателя класса вещей и префикс д для класса человека и множ. числа:

бирхуз   «Шить» — объект  относится   к  классу  вещей, д,ирхуз               —объект  относится   к  классу  челове-

ка или стоит во мн. числе.

П. Услар   приводит   ряд   глаголов, которые   для ед.   числа   в   качестве   корневых    согласных   имеют п или nl, а для мн. числа — т или т1: уьпуьз, уьтуьз «кинуть (вниз)» уЬп!уьз, уьт!уьз «есть (еду)»

Затем П. Услар выделяет основные формы.глагола, от которых могут быть получены другие формы. Такими формами, по П. Услару, служат: отглагольное имя действия (масдар), деепричастие настоящее, деепричастие прошедшее условное, 2-е лицо повелительного наклонения и их отрицательные формы.

Распределить табасаранские глаголы на спряжения П. Услар считает невозможным, поскольку отношения выделенных основных форм к (форме масдар (по Услару, «неокончательной форме» не могут быть подведены под определенные правила.

Заметим, что по образованию формы 3-го лица аориста в северном диалекте могут быть выделены два спряжения:

I спряжение, суффикс аориста 3-го лица-ур II           «                «           «         «       «     -ун

Глагол I спряжения: anlya «делать», форма 3-го лица аориста: unl-yp.

Глагол II спряжения: лихуз «работать», форма 3-го лица аориста: лих-ун.

В южном диалекте — одно спряжение; 3-е лицо аориста все глаголы образуют одним суффиксом -ур:

ап!уз «делать», форма 3-го лица аориста: ап1-ур, лихуз «работать»,    «        «        «         «        лих-ур.

Деепричастие настоящего времени, от которого образуется группа времен настоящего и прошедшего несовершенного, образуется от формы 3-го лица аориста посредством суффикса -ди:

сев.   диал.  unlyp-цн  «делая»

Л1Ш/Н-ДИ «работая».

Далее П. Услар описывает образование форм, выделенных им в качестве основных, а именно: деепричастия настоящего времени, деепричастия прошедшего времени, повелительного наклонения, отрицательных форм масдара, деепричастия настоящего времени и запретительной формы. Рассматривается также образование остальных глагольных форм, признанных не основными. В заключение разбора глагольных форм приводится полное спряжение глагола кувсуз — кусуз «попасть на...»

Касаясь образования деепричастия настоящего времени, П. Услар отмечает, что в форме деепричастия настоящего времени «почти всегда может быть выпущено р» и, например, вместо unlypdu можно сказать unlydu «делая».

Если во времена П. Услара деепричастие могло выступать параллельно в форме unlypdu и unlydu, то ныне в ханагском говоре употребляется форма без р: unlydu «делая».

Выпадение звука р в деепричастной форме может вызвать ряд фонетических изменений в формах, образуемых от деепричастия настоящего времени. Так, например, у П. Услара 1-е лицо настоящего времени глагола ап!уз «делать» имеет форму: ип!урдуза ( <-» unlypdu-вуза) «делаю», букв, «делая есмь». Ныне .же в речи аула Ханаг употребляется ип!уцца или ип!удза, вместо усларовской формы ип!урдуза, которая претерпела следующие фонетические изменения unlypdysa -f * ип/удуза -* ип!удза --> ип!уцца.

Приведенная П. Усларом отрицательная форма настоящего времени ип1урдар$а «не делаю» ныне изменилась в ип!даза, претерпев фонетические изменения: ип!урдарза -> ип!удаза -* ип!даза.

Сама усларовская форма ип!урдарза получена из unlypdu-дарза, где дарза — отрицательная форма вспомогательного глагола вуза «есмь».

Затем П. Услар рассматривает образование каузативных форм. Ныне каузатив в ханагском говоре образуется при помощи глагола гъетуз «пустить» (в дюбекском говоре соответственно: къятуз).

Каузативная конструкция в говорах табасаранского языка может различаться по падежу реального

субъекта, выступающего в роли орудия действия вербального субъекта: реальный субъект может стоять в эргативе, дательном падеже, в локативе, в форме, выражающей орудие действия.

Сев. диал., речь аула Шиле: изу б а ли къетнуза к'агъаз бик!ус «я заставил мальчика написать письмо». Реальный субъект стоит здесь в эргативе: б ал и.

Речь аула Ханаг: изу б ал из ляхин ап!уз гъет-нуза «я заставил мальчика сделать работу». Реальный субъект стоит в дательном падеже: бализ.

Южн. диал., речь аула Сыртыч: узу гъитунза ба-лихь абиз кагъаз бик!уз «я заставил мальчика написать отцу письмо». Реальный субъект стоит в локативном падеже: балихь.

Речь аула Хив: дадайи балихьджи дахайиз кагъаз бик!уз гъитну «мать заставила мальчика написать отцу письмо». Реальный субъект стоит в форме, выражающей орудие действия: балихьджи.

Характерно, что и в диалектах даргинского языка каузативная конструкция может различаться: падеж реального субъекта, выступающего в роли орудия действия вербального субъекта, обычно в диалектах стоит в местном падеже, а в кубачинском диалекте п в чирахском говоре сирхинского диалекта—в эргативе.

В заключение разбора глагольных форм П. Услар приводит множество примеров, которые, как пишет автор, «могут способствовать разрешению некоторых трудностей» (имеются в виду трудности, встретившиеся при разборе глагольных форм).

Разбираются также послелоги-наречия, изменяющиеся соответственно местным падежам.

П. Услар пишет, что «подобно другим дагестанским языкам, табасаранский почти вовсе не имеет ни предлогов (prepositions), ни пршюгов (postpositions)». В табасаранском языке нет предлогов, но имеются превербы, составляющие определенную систему соответственно местным падежам. Превербы П. Услар в табасаранском языке не рассматривает, А. Дирр же дает для них специальную таблицу (хотя и неполную).

Ё ряде дагестанских языков* как известно, нет превербов (например, в языках аварском, лакском), отсутствие их компенсируется развитой системой местных падежей. Однако представлены и такие языки, в которых наряду с развитой системой местных падежей имеется и развитая система превербов. В даргинском языке, например, имеются диалекты с более развитой и менее развитой системой превербов. В кубачинском диалекте система превербов соответствует системе местных падежей: местные или пространственные превербы изменяются соответственно местным падежам в зависимости от того, указывается ли направление к предмету, нахождение или удаление от предмета. Кроме того, в даргинском языке имеются собственно направительные превербы, не изменяющиеся и указывающие только направление движения (типа грузинских превербов: мо-«сюда», ми- «туда»). Направительные превербы вместе с местными или пространственными превербами в даргинском языке образуют сложные превербы.

В табасаранском языке нет собственно направительных превербов, аналогичных даргинским, которые указывали бы лишь направление: вниз, вверх, туда и сюда (по горизонтали).

Далее П. Услар приводит наречия качественные, наречия времени, места, союзы и междометия.

Этим кончается морфологическая часть табасаранской грамматики П. Услара.

Наибольшую часть в монографии П. Услара составляет сборник слов, включающий более полутора тысяч слов и занимающий 246 страниц рукописи. Сборник слов по табасаранскому языку содержит большее количество слов, сравнительно со сборниками слов по другим дагестанским языкам, исследованным П. Усларом.

При именах существительных даются формы эр-гатива и именительного падежа множ. числа, приводятся также некоторые формы местных падежей. В предисловии к сборнику табасаранских слов П. Услар указывает, что для глаголов, кроме формы неокончательной, приведены: деепричастие настоящего времени, деепричастие прошедшее условное, формы повелительного наклонения и отрицательные формы от них.

Из сообщения Л. Загурского мы знаем, что П. Услар, составив сборник табасаранских слов, приготовил и список русских слов (для русско-табасаранского словника), но не успел внести в него соответствующие по значению табасаранские слова. Список русских слов, составленный П. Усларом, до нас не дошел.

Хрестоматия, в которой сохранились в рукописи только 40 страниц, включает 33 пословицы и 23 рассказа. На 23-м рассказе хрестоматия прерывается. Пословицы и 15 рассказов, занимающие 32 страницы рукописи, снабжены подстрочным и русским вольным переводом и грамматическим разбором.

Таково содержание последней монографии П. Услара, посвященной исследованию одного из дагестанских языков. Мы здесь дали схематическое описание материала П. Услара, посвященного изучению табасаранского языка. Монография П. Услара о табасаранском языке по методу изложения материала и его обработке, как мы уже выше отметили, аналогична предыдущим работам автора. Богатый материал, собранный и систематизированный автором, дает возможность продолжать работу над табасаранским языком и последующим исследователям.

После работ П. Услара исследованию табасаранского языка посвящен ряд монографий. Это, во-первых, работа А. Дирра «Грамматический очерк табасаранского языка», вышедшая в 1905 году, которой мы частично уже выше касались, затем работа К. Боуда «Das TaBassaranische»102, опубликованная в 1939 году, далее работа проф. Л. Жиркова «Табасаранский язык», опубликованная в 1948 году.

Грамматический очерк табасаранского языка А. Дирра, написанный спустя примерно 30 лет после работы П. Услара, значительно уступает последнему.

Если П. Услар и А. Дирр рассматривали северный

102 К.  Bouda.    Beitrage    zur   kaukasischen   und    sieirischen Sprachwissenschaft.  3. Das TaBassaranische.  Leipzig,   1939.

диалект табасаранского языка (даже речь одного и того же аула Ханаг), то К. Боуда и проф. Л. Жирков рассматривают южный диалект, лежащий в основе литературного табасаранского языка.

Для Карла Боуда материалом исследования послужили две книжки на табасаранском языке: хрестоматия, изданная в 1935 году, и табасаранский перевод повести Пушкина «Дубровский», изданный в 1937 году. Работа К. Боуда по объему небольшая: с текстом, словарем и приложением составляет 122 страницы небольшого формата. Автор в работе пользуется транскрипцией Н. Трубецкого. В разделе, посвященном фонетике, К. Боуда рассматривает ряд фонетических процессов (выпадение гласных, чередование согласных). Основная часть работы посвящена морфологии, выделены различные суффиксы и префиксы в грамматических формах; для иллюстрации приводятся в обильном количестве примеры, взятые из вышеназванных табасаранских книжек. Один параграф в заключение автор посвящает строю предложения в табасаранском языке. Приложен короткий текст, извлеченный из табасаранской книги; к тексту дается небольшой словарь. Дана также заметка о превербах лезгинского языка.

В работе проф. Л. Жиркова рассматривается фонетика и морфология табасаранского языка. В вводной части дан довольно обстоятельный критический обзор специальной литературы, посвященной табасаранскому языку. Фонетике уделено 18 стр., приведены таблицы табасаранских гласных и согласных звуков; в морфологии (которая занимает 93 стр.) имя описано более удачно, чем глагол. Приложены два кратких текста, взятых из табасаранских книг, дан словарь к текстам. В приложении приведены также схемы склонения имени и спряжения глагола.

В 1965 году была опубликована наша монография «Табасаранский язык» (Тбилиси), в которой учитываются диалектные данные языка.

В 1970 году вышла из печати монография Б. Хан-магомедова, посвященная синтаксису табасаранского языка («Очерки по синтаксису табасаранского языка», Махачкала).

Дальнейшее исследование табасаранского языка должно базироваться на историко-сравнительном анализе с широким привлечением для этого материала диалектов и говоров самого табасаранского языка, а также материала генетически родственных ибе-рийско-кавказских языков, в первую очередь соседних — агульского и лезгинского языков.

Монография П. Услара о табасаранском языке, несмотря на более чем вековую давность со времени ее создания, несмотря на наличие ряда монографий, опубликованных после П. Услара, не потеряла своего значения и поныне. Она, как и другие монографии автора, ценна для иберийско-кавказского языкознания не теоретическими положениями, а богатством фактического материала, тонкими наблюдениями над языком.

Из теоретических положений остановимся на концепции П. Услара о пассивности эргатив-ной конструкции.

П. Услар, как известно, является первым автором концепции пассивности эргативной конструкции в горских иберийско-кавказских языках, согласно которой переходный глагол в эргативной конструкции по своей природе считается равнозначным глаголу страдательного залога.

Положение это  было впервые выдвинуто П. Ус-ларом в монографии «Чеченский язык», где он писал: «>В чеченском языке вовсе нет глаголов действительных, транзитивных, а одни лишь глаголы средние и страдательные»103.

П. Услар разъясняет это положение следующим образом: «Мы, например, говорим, — пишет автор, подразумевая носителей индоевропейских языков,— я люблю брата, отец любит сына, но можем дать и другой оборот предложениям, а именно сказать: брат любим мною, сын любим отцом»104.

103  П. К. Услар. Чеченский язык. Тифлис, 1888, с. 64.

104  Там же.

И единственно возможным оборотом в чеченском языке П. Услар считает последний оборот, причем к строению чеченских предложений, по П. Услару, мы подойдем еще ближе, если переведем их посредством: «мне любится брат, отцу любится сын»106.

Из разбора чеченского глагола П. Услар приходит к выводу, что невозможно понять чеченской конструкции, не будучи убежденным, что в чеченском языке вовсе нет действительных глаголов.

В сложившемся виде концепция П. Услара представлена в его монографии «Аварский язык», где автор, распространив и на аварский глагол положение об отсутствии в языке действительных глаголов, добавляет: «Винительного падежа нет в аварском языке по самому существу аварского глагола»106.

При решении проблемы эргативной конструкции на материале аварского языка исходным для П. Услара является природа самого глагола. Отсутствие винительного падежа в аварском языке объясняется, по П. Услару, тем, что аварский глагол страдательный, и при нем прямое дополнение не может стоять в винительном падеже. Реальный объект в эргативной конструкции для Услара является грамматическим подлежащим, стоящим в именительном падеже, реальный субъект грамматически является косвенным объектом, стоящим в творительном падеже. Постановка реального субъекта в творительном падеже, а реального объекта в именительном падеже вызвана тем, что аварский переходный глагол не действительного, а страдательного залога107.

В аварском языке, как известно, глагол по лицам не изменяется, спрягаясь только по грамматическим классам. Показатель грамматического класса, выступающий в префиксе переходного глагола, согласуется

105  П. К. Услар. Чеченский язык, с. 64.

106  П. К. Услар. Аварский язык. Тифлис, 1889, с. 122—123.

107  Изложение концепции П. Услара см. Арн. Чикобава. К вопросу о полиперсонализме в аварском языке в связи с проблемой  эргативной  конструкции.  Известия  ИЯИМК,  X.  Тбилиси, 1940   (на груз, яз.);   его   же.   Проблема эргативной конструкции в иберийско-кавказских  языках,  II. Тбилиси,   1961.

с реальным объектом, стоящим в именительном падеже. С реальным субъектом, стоящим в эргативном падеже, переходный глагол аварского языка не согласуется.

Концепция П. Услара, разработанная в оптимальных условиях на одноклассном («одноличном») глаголе, наталкивается на трудности при рассмотрении полиперсональных глаголов лакского и даргинского языков.

Оптимальные условия для П. Услара при решении проблемы эргативной конструкции в аварском языке заключаются в следующем:

1.  Переходный глагол в аварском языке является одноклассным («одноличным»), он согласуется только с именем, стоящим в именительном падеже, в глаголе не выражено имя, стоящее в эргативном падеже;

2.  Эргативный падеж приравнен к творительному падежу; поводом к этому служит то, что в аварском языке   нет   особой    формы    творительного   падежа, эргативный падеж выполняет и функции творительного падежа108.

В лакском и даргинском языках первое оптимальное условие уже нарушается, так как переходный глагол согласуется как с именем, стоящим в именительном падеже (при наличии у глагола префикса — классного показателя), так и с именем, стоящим в эргативном падеже. Второе же оптимальное условие сохраняется, так как здесь нет особой формы для выражения творительного падежа. В даргинском языке, в ряде его диалектов, имеется особая форма для выражения орудия действия, но нет собственно творительного падежа, и функции его выполняет эргативный падеж.

Так, например, в кубачинском диалекте даргинского языка: хьхьунуллидил ккурушккалццила къут-къа шинне бииц!улсай «женщина кружкой кувшин водой наполняет». В этом примере различаются формы: ккурушккалццила «кружкой» и шинне «водой»;

108 См. об этом: Арн. Чикобава. Несколько замечаний об эргативной конструкции. Сб. «Эргативная конструкция предложения». М, 1950.

первая форма выражает орудие действия — «кружкой», вторая — это форма эргатива, выступающего в функции творительного падежа.

В переходном глаголе б-ииц!ул-са-н «наполяет» префикс б- согласуется с именем, стоящим в именительном падеже — ближайшим объектом къуткъа «кувшин», классный показатель в суффиксе—и согласуется с именем, стоящим в эргативном падеже — реальным (и грамматическим) субъектом хьхьу-нуллидил «женщина».

В аварском языке, как известно, instrumentalis не имеет особой формы и выражается посредством эргативного падежа, исполняющего также функции творительного падежа.

Характерно, что в эргативной конструкции грузинского языка нарушаются уже оба условия, так как в грузинском языке не только глагол полиперсонален, но в нем имеется и самостоятельная форма творительного падежа, отличная от формы эргатива, поэтому нет повода сводить эргативный падеж к творительному, как это делает П. Услар в грамматике аварского языка.

Рассматривая лакский глагол, П. Услар находит в нем существенные отличия от аварского и чеченского глагола. Если в чеченском и аварском языках вовсе отрицалось наличие действительных глаголов, то в лакском языке П. Услар уже вынужден говорить о действительных глаголах, хотя, по его мнению, это и не полноправные действительные глаголы, а недоразвитые, как бы остановившиеся в своем развитии на полдороге.

«В глаголах действительных,— пишет П. Услар,— мы встречаем совершенно особые явления, которые придают лакской конструкции характер, резко отличный от конструкции языков аварского и чеченского»109.

Изменение классных показателей в лакском глаголе зависит «исключительно от предмета, на который обращено действие»110. Такое согласование

109  П. К. Услар. Лакский язык. Тифлис, 1890, с.  140.

110  Там же.

классных показателей П. Услар считает «принадлежностью глаголов страдательных», и, исходя из этого, «можно было бы вывести заключение,—-пишет П. Услар, — что в лакском языке также не существует глаголов действительных, как и в языках аварском и чеченском»111. Однако, с другой стороны, в лакском языке «изменения окончаний каждой глагольной формы подчинены весьма разнообразным условиям: окончания эти согласуются то с лицом, на которое обращено действие (характер страдательный), то с лицом, которое действует (характер действительный)»112.

Эти условия для одной и той же глагольной формы в лакском языке изменяются в зависимости от того, какое лицо на какое действует. «Окончание согласуется с лицом действующим, если оно есть 1-е или 2-е, и с лицом, на которое обращено действие, если действует 3-е, т. е. в 1-м и во 2-м лице форма имеет действительное значение, а в 3-м страдательное»113.

Таким образом, по П. Услару, в зависимости от того, согласуется ли суффикс глагола с лицом, на которое обращено действие, то есть с ближайшим объектом, или с лицом, которое действует, то есть с реальным субъектом, — глагол может иметь характер страдательный или действительный. Если суффикс переходного глагола согласуется с реальным субъектом, глагол носит действительный характер, если же суффикс согласуется с ближайшим объектом., глагол носит страдательный характер. Префикс же переходного глагола согласуется с ближайшим («реальным») объектом.

Такая особенность переходного глагола отмечена П. Усларом в лакском языке. Эта особенность распространяется и на глагол даргинского языка, в котором автор находит «почти полное тождество» с лакским глаголом.

 Положение П. Услара относительно даргинского   глагола   следующее:    «Действительных  гл'аголов

111  П. К. Услар. Лакский язык. Тифлис,  1890, с.  140.

112  Там  же.

113  Там же, с. 144.

114  См. П. К. Услар. Хюркилинский язык. Тифлис, 1892.

собственно нет в хюркилинском языке, но есть глаголы страдательные. Спряжение последних представляет те особенности, что окончания глагольных форм изменяются, смотря по тому, какое лицо на какое

действует»115.

Таким образом, несмотря на то, что П. Услар при разборе лакского глагола говорит о наличии действительных глаголов, — хотя и с оговоркой, что они в своем развитии остановились на полпути, — в даргинском языке, по автору, собственно нет действительных глаголов, но есть страдательные. Следовательно, и те переходные глаголы, суффикс которых согласуется с реальным субъектом и которые, по П. Услару, имеют содержание действительных глаголов, все же признаются им страдательными.

Определенно и ясно высказывает свою мысль П. Услар в следующей своей монографии и относительно кюринского (лезгинского) глагола: «Подобно другим дагестанским языкам, кюринский не имеет действительных глаголов»118.

Эти положения концепции пассивности эргативной конструкции мы находим в опубликованных трудах П. Услара. Концепцию, построенную на анализе одноклассного («одноличного») глагола, автор переносит в последующих своих трудах и на полиперсональные глаголы, хотя при разборе переходного глагола в лакском языке автор отмечает способность его носить как страдательный, так и действительный характер.

Какова же концепция П. Услара по отношению к табасаранскому глаголу в последней его монографии «Табасаранский язык»?

Следует иметь в виду, что табасаранский глагол, подобно лакскому и даргинскому, спрягается по лицам, поэтому при наличии в переходном глаголе изменяющегося показателя грамматического класса он является полиперсональным.

П. Услар анализирует спряжение табасаранского переходного глагола ап1уз «делать».

115  См.  П.   К.  Услар.  Хюркилинский   язык.  Тифлис,   1892. с. 156.

116  П.  К. Услар.  Кюринский язык. Тифлис,   1896, с. 92.

из у иву найиб unlypdy-за «я тебя наибом делаю» (по П. Услару, «ты мною наибом делаешься») изу думу найиб unlypdy-за «я его наибом делаю» (по П. Услару, «он мною наибом делает-ся») иву изу найиб unlypdy-ва «ты меня наибом делаешь» (по П. Услару, «я тобою наибом Делаюсь») иву думу найиб unlypdy-ва «ты его наибом делаешь» (по П. Услару, «он тобою наибом делается»)

В этих примерах реальный субъект — в 1-ми 2-м лице. В глаголах unlypdy-за. и unlypdy-ва суффиксы -за и -ва — показатели 1-го и 2-го лица-—согласуются с реальным субъектом.

Иное согласование, по материалам П. Услара, имеет глагол при субъекте в 3-м лице:

дугъу изу найиб unlypdy-за «я им наибом делаюсь»

дугъу иву найиб unlypdy-ва «ты им наибом делаешься» (переводы даны по П. Услару).

В предложении с субъектом в 3-м лице в глаголе unlypdy-за суффикс -за является показателем 1-го лица изу «я», но изу в рассматриваемом предложении является реальным объектом; что же касается реального субъекта, то он в глаголе не выражен. Аналогичное положение представлено и в глаголе unlyp-ду-ъа..

П. Услар из подобных примеров выводит следующее, по его мнению, весьма важное правило согласования глагола: «Глагольная форма настоящего согласуется с лицом действующим, если действует 1-е или 2-е лицо; если же действует 3-е лицо, то согласуется с тем лицом, на которое обращено действие»117.

Таким образом, по материалам П. Услара, если при субъекте в 1-м и 2-м лице суффикс глагола согласовывался с реальным субъектом, то при субъекте в 3-м лице суффикс глагола согласуется с реальным объектом. Поэтому при субъекте в 1-м и 2-м лице глагол.табасаранского языка, аналогично глаголу лакского языка, будет иметь действительный характер, при субъекте в 3-м лице — страдательный.

«Как в языках лакском и хюркилинском, так и в табасаранском, — пишет П. Услар, — заметны как бы неудачные попытки создать действительный глагол, что делает их конструкцию сложною, запутанною и неудовлетворительною»118.

Таковы суждения П. Услара о конструкции переходного глагола табасаранского языка во втором варианте, грамматики табасаранского языка. Однако в первоначальном варианте грамматики табасаранского языка П. Услар дает несколько иную характеристику табасаранскому глаголу.

П. Услар пишет: «При разборе лакских и хюрки-линских глаголов мы открыли то замечательное свойство, что глагольные формы изменяются, смотря по тому, какое лицо действует на какое. В табасаранских глаголах мы не находим этого свойства: глагольные формы согласуются с лицом действующим, подобно тому, как в действительных глаголах наших (индоевропейских) языков. Тем не менее, лицо действующее ставится в творительном падеже, что обнаруживается формами 3-го лица...»119

В данном случае (т. е. в черновом варианте грамматики) автор говорит о согласовании глагольных форм во всех 3-х лицах с действующим лицом, т. е. с реальным субъектом, между тем как во втором варианте грамматики указывается, что при субъекте в 3-м лице глагол согласуется не с действующим лицом, а с лицом, на которое обращено действие, т. е. с реальным объектом.

Если    исходить   из    вышеприведенных   суждений

118  П. К. Услар. Табасаранский язык.

119  П. К. Услар. Рукопись первоначального варианта табасаранской грамматики.

П. Услара относительно полиперсонального глагола120, то в первом варианте табасаранской грамматики переходный глагол имеет действительный характер при субъекте в любом лице; во втором варианте грамматики при субъекте в 1-м и 2-м лице глагол носит действительный характер, а при субъекте в 3-м лице — страдательный.

Несоответствие между первым и вторым вариантами грамматики П. Услара в характеристике табасаранского переходного глагола объясняется тем, что при субъекте в 3-м лице возможны двоякие формы. Употребляются: дугъу азу найиб ип!урдуза, а также: дугъу изу найиб unlypdyp.

Первое предложение соответствует второму варианту грамматики; в глаголе unlypdy-за. суффикс согласуется с реальным объектом и, по характеристике П. Услара, глагол в этом случае имеет страдательное значение. Следовательно, это предложение по-русски следует перевести: «Им я наибом делаюсь».

Второе предложение соответствует первому варианту грамматики, в суффиксе глагола реальный объект не выражен, глагол имеет значение действительного залога. По-русски второе предложение следовало бы перевести: «Он меня наибом делает», однако П. Услар и такую конструкцию переводит как страдательную.

Аналогично при объекте 2-го лица возможны параллельно две конструкции: дугъу иву н'айиб unlyp-дува и дугъу иву найиб unlypdyp.

При объекте же в 3-м лице (имеется в виду, что субъект, как и в предыдущих случаях, стоит в 3-м лице) возможна одна конструкция предложения: дугъу думу найиб unlypdyp «он его наибом делает».

П. Усларом не учтена возможность употребления в табасаранском языке при субъекте в 3-м лице (и объекте в первых двух лицах) параллельно двух конструкций предложения. Хотя в обоих вариантах грамматики и рассмотрены обе конструкции, но в одном случае автор касается только одной, в другом случае только другой конструкции; в обоих случаях

120 См. П, К. Услар. Лакский язык.

Таким образом, по материалам П. Услара, если при субъекте в 1-м и 2-м лице суффикс глагола согласовывался с реальным субъектом, то при субъекте в 3-м лице суффикс глагола согласуется с реальным объектом. Поэтому при субъекте в 1-м и 2-м лице глагол.табасаранского языка, аналогично глаголу лакского языка, будет иметь действительный характер, при субъекте в 3-м лице — страдательный.

«Как в языках лакском и хюркилинском, так и в табасаранском, — пишет П. Услар, — заметны как бы неудачные попытки создать действительный глагол, что делает их конструкцию сложною, запутанною и неудовлетворительною»118.

Таковы суждения П. Услара о конструкции переходного глагола табасаранского языка во втором варианте, грамматики табасаранского языка. Однако в первоначальном варианте грамматики табасаранского языка П. Услар дает несколько иную характеристику табасаранскому глаголу.

П. Услар пишет: «При разборе лакских и хюрки-линских глаголов мы открыли то замечательное свойство, что глагольные формы изменяются, смотря по тому, какое лицо действует на какое. В табасаранских глаголах мы не находим этого свойства; глагольные формы согласуются с лицом действующим, подобно тому, как в действительных глаголах наших (индоевропейских) языков. Тем не менее, лицо действующее ставится в творительном падеже, что обнаруживается формами 3-го лица...»119

В данном случае (т. е. в черновом варианте грамматики) автор говорит о согласовании глагольных форм во всех 3-х лицах с действующим лицом, т. е. с реальным субъектом, между тем как во втором варианте грамматики указывается, что при субъекте в 3-м лице глагол согласуется не с действующим лицом, а с лицом, на которое обращено действие, т. е. с реальным объектом.

Если   исходить   из   вышеприведенных   суждений

118  П. К. Услар. Табасаранский язык.

119  П. К. Услар. Рукопись первоначального варианта табасаранской грамматики.

П. Услара относительно полиперсонального глагола120, то в первом варианте табасаранской грамматики переходный глагол имеет действительный характер при субъекте в любом лице; во втором варианте грамматики при субъекте в 1-м и 2-м лице глагол носит действительный характер, а при субъекте в 3-м лице — страдательный.

Несоответствие между первым и вторым вариантами грамматики П. Услара в характеристике табасаранского переходного глагола объясняется тем, что при субъекте в 3-м лице возможны двоякие формы. Употребляются: дугъу изу найиб ип1урдуза, а также: дугъу изу найиб unlypdyp.

Первое предложение соответствует второму варианту грамматики; в глаголе unlypdy-за суффикс согласуется с реальным объектом и, по характеристике П. Услара, глагол в этом случае имеет страдательное значение. Следовательно, это предложение по-русски следует перевести: «Им я наибом делаюсь».

Второе предложение соответствует первому варианту грамматики, в суффиксе глагола реальный объект не выражен, глагол имеет значение действительного залога. По-русски второе предложение следовало бы перевести: «Он меня наибом делает», однако П. Услар и такую конструкцию переводит как страдательную.

Аналогично при объекте 2-го лица возможны параллельно две конструкции: дугъу иву н'айиб unlyp-дува и дугъу иву найиб unlypdyp.

При объекте же в 3-м лице (имеется в виду, что субъект, как и в предыдущих случаях, стоит в 3-м лице) возможна одна конструкция предложения: дугъу думу найиб unlypdyp «он его наибом делает».

П. Усларом не учтена возможность употребления в табасаранском языке при субъекте в 3-м лице (и объекте в первых двух лицах) параллельно двух конструкций предложения. Хотя в обоих вариантах грамматики и рассмотрены обе конструкции, но в одном случае автор касается только одной, в другом случае только другой конструкции; в обоих случаях

120

См. П. К. Услар. Лакский язык.

не приводится параллельно возможная конструкция. Поэтому в двух вариантах грамматики представлено различное толкование глагола табасаранского языка.

Однако нельзя сказать, что П. У ел ар не заметил возможности употребления при субъекте 3-го лица двух конструкций предложения. В рукописи второй редакции грамматики, там, где он касается согласования глагола при субъекте в 3-м лице, на полях имеется перечеркнутое карандашом примечание: «Впрочем, хотя считается не совсем правильным, но часто употребляется согласование с 3-м лицом». И тут же приводятся примеры на обе возможные конструкции: иву дугъу найиб unlypdyp и иву дугъу найиб utilypdyea.

Это замечание о возможности употребления двояких конструкций верное, но оно осталось не использованным П. Усларом121.

Таким образом, в первом варианте грамматики при субъекте в 3-м лице в переходных глаголах П. Услар указывает на один вариант согласования глагола с именем, во второй редакции автор приводит другой вариант, указывает также на возможность двоякого согласования. Останавливается он на втором варианте согласования, при котором в глаголе, по его мнению, выражено содержание страдательного залога. Говоря об изменении глагольных форм при изменении лица субъекта и объекта, П. Услар вновь замечает, что «все это крайне запутано».

Разбирая причастие unlypyp в предложениях: изу unlypypsa, П. Услар пишет, что «это причастие, по-видимому, имеет значение действительное, делающий, а не делаемый»122. Замечание П. Услара справедли-

121  Характерно также, что  во втором  варианте грамматики, при разборе формы, которую П. Услар называет «будущим зависимым»,   автор   пишет,   что   «глагольная   форма   согласуется постоянно   с   тем   лицом,   которое   действует».   Это   замечание П.   Услара  соответствует   тому   общему   правилу   согласования глаголов, которое было им дано в первом варианте грамматики табасаранского языка.

122  П. К. Услар. Табасаранский язык.

во: в составном сказуемом unlyp-yp-за «делающий есмь» причастие unlyp-yp имеет значение действительного залога. Классный показатель р в суффиксе причастия ип!ур-ур «делающий» указывает на грамматический класс человека, в данном случае на класс реального субъекта изу «я».

В примерах: ляхин unlypyp му йур «дело делающий этот есть», unlypye гьаму йур «делаемое (дело) это есть», П. Услар правильно сопоставляет причастия unlypyp «делающий» и unlypys «делаемое» как причастия действительного и страдательного залогов. Оба причастия отличаются друг от друга лишь классными показателями в суффиксе. Показатель грамматического класса р в исходе причастия unlypyp «делающий» указывает на класс человека, показатель грамматического класса в в причастии ип!урув «делаемое»—на класс вещей. В первом случае это реальный субъект, во втором случае — реальный объект. Основа причастия в обоих случаях одна и та же.

При разборе причастий П. Услар замечает, что табасаранский язык не имеет особых форм для выражения различия страдательного залога от действительного.

П. Услар, правда, не уточняет возможность выразить содержание залога в причастиях при помощи классных показателей, он считает, что отличие страдательного залога от действительного «выражается вводными пояснительными словами», но признание отсутствия особых форм (различных по основе) для выражения различия страдательного залога от действительного — мысль верная, ведущая к признанию нейтральцести основы переходного глагола.

Однако не то мы имеем у П. Услара при разборе переходного глагола. Касаясь глагольной формы unlypdysa «делаю», П. Услар пишет, что все формы глагола ип!урдуза «имеют несомненно страдательное значение»123.

По положению П. Услара, высказанному им при разборе полиперсонального глагола лакского языка, если переходный глагол согласуется с реальным

123 П. К. Услар. Табасаранский язык.

субъектом, глагол должен иметь значение действительного залога. Поскольку при глаголе ип!урдуза «делаю» реальным субъектом является 1-е лицо изу «я», с которым согласуется суффикс -за, данный глагол должен иметь значение действительного залога; однако, по П. Услару, он имеет «несомненно страдательное значение». Предложение: изу ип!урдуза, как пишет П. Услар, «имеет значение «я делаю», но конструкция здесь весьма странная, буквально: «мною делаясь есмь»124.

. Таким образом, по П. Услару, хотя глагол и имеет действительное значение, но конструкция страдательная, что для автора, разумеется, весьма странно. Для Ц. Услара такое несоответствие является аномалией, которую «приписать должно полному отсутствию в самих табасаранцах грамматического чутья,, которым одарены другие горцы (особенно аварцы)»125.

По П. Услару получается, что когда языковые факты укладываются в выдвинутую им концепцию пассивности переходного глагола, то носители этих языков одарены грамматическим чутьем. Когда же в языке выявляются факты, не укладывающиеся в заранее выработанную автором формулу, носители этих языков оказываются «лишенными грамматического чутья».

Заблуждение автора вытекает из того, что специфическую конструкцию глагола горских иберийско-кавказских языков он сводит к обычной конструкции индоевропейских языков.

Чем же объясняется несоответствие в суждениях П. Услара? Иначе говоря, почему конструкцию с глаголом, имеющим действительный характер, автор вынужден считать страдательной?

Объясняется это постановкой реального субъекта, по П. Услару, в творительном падеже, что не позволяет автору признать конструкцию действительной. Поскольку в индоевропейских языках при реальном субъекте, стоящем в творительном падеже, глагол носит страдательный характер, то для него и в

124  П. К. Услар. Табасаранский язык.

1 <эч    т

125  Там же.

горских кавказских языках при реальном субъекте, стоящем в творительном падеже, глагол— страдательного залога.

Исходя из формы самого глагола, П. Услар считает, что переходный глагол, суффикс которого со-гласуетея с реальным субъектом, носит действительный характер. В то же время, исходя из падежа реального субъекта, переходный глагол следует считать страдательным, так как субъект стоит, по П. Услару, в творительном падеже (фактически же— в эргативе).

Эти два принципа противоречат друг другу, по^ скольку глагол, признаваемый, с одной стороны, действительным (по его форме)., в то же время признается страдательным (по падежу субъекта). В этом выявляется внутреннее противоречие в концепции П. Услара.

При решении вопроса о действительном или страдательном характере переходного глагола для Ц. Услара решающим оказывается не сама форма глагола, а падеж реального субъекта.

Хотя предложение изу ип!урдуза, по П. Услару, и означает «я делаю», все же для автора оно буквально означает «мною делаясь есть», так как реальный субъект изу «я» стоит, по автору, в «творительном» падеже, следовательно, и переводить следует не как «я», а через «мною».

Полное приравнивание эргативного падежа к творительному падежу, уравнение его с косвенным падежом заставляет П. Услара держаться за свою концепцию о пассивном характере переходного глагола и в тех случаях, когда факты явно не укладываются в эту концепцию.

Если бы П. Услар не сводил функцию эргатива к функции косвенного падежа, т. е. если бы ему уда-лось постигнуть специфичность эргативного падежа, падежа реального субъекта при переходном глаголе, представляющего собою самостоятельную морфологическую единицу, не совпадающую ни с каким другим падежом, например, в грузинском и мегрело-чанском языках126, П. Услару несомненно пришлось бы пересмотреть свою концепцию. Для этого ему необходимо было при анализе фактов иберийско-кавказ-ских языков выйти за пределы индоевропейских языков, «уяснить историю явления, а не применять мерило,, выработанное путем анализа фактов иносис-темных языков»127.

Сам П. Услар вполне справедливо отмечал, что не следует спешить подводить кавказские языки «под русскую грамматическую номенклатуру», тем более, что большая часть кавказских языков под грамматическую номенклатуру русского языка не подходит128.

Однако к оценке эргативной конструкции иберийско-кавказских языков П. Услар подходит именно с точки зрения индоевропейских языков, что не позволило ему постичь эргативную конструкцию, несмотря на тонкое знание фактов, почерпнутых из живого общения с их носителями129.

В концепцию пассивности эргативной конструкции не укладываются факты спряжения полиперсонального переходного Глагола иберийско-кавказских языков. Остается без учета специфическая особенность в конструкциях индоевропейских и иберийско-кавказских языков: именительный падеж субъекта индоевропейских языков в иберийско-кавказских языках в переходном глаголе замещен эргативом, особым падежом, несвойственным индоевропейским языкам.

Вместе с тем, подобно тому, как в падежной системе индоевропейских языков отсутствует специфический падеж субъекта — эргатив, в иберийско-кавказских языках отсутствует специфический падеж объекта — аккузатив, свойственный индоевропейским языкам (аккузатив замещается именительным падежом). Оба эти факта взаимосвязаны130.

126  См:  А р н.   Ч и к о б а в а.   Несколько  замечаний  об  эргативной  конструкции.  Сб.  Эргативная  Конструкция  предложения.

127  Там же, с. 15.

128  См. П. К. Услар. Чеченский язык, с. 17.

129  См.  Арн.  Чикобава.  К вопросу о полиперсонаяизмё в аварском языке в связи с проблемой эргативной конструкций,

1з° См. А. С. Чикобава. Проблема эргативной конструкции; см. Тезисы докладов: «Эргативная конструкция предложения в языках различных типов». Л., 1964.

Положению пассивности эргативной конструкции противостоит положение нейтральности эргативной конструкции, получившее свою разработку в трудах проф. Арн. Чикобава.

Основной тезис нейтральности эргативной конструкции или нейтральности основы переходного глагола гласит, что основа переходного глагола в иберийско-кавказских языках нейтральна по своей природе. «Отсутствие противостоящих друг другу действительного и страдательного залогов — морфологическое выражение нейтральности глагольной основы в этих языках»1^1.

Отождествление эргативного падежа с творительным падежом, характерное для П. Услара, «не подтверждается историей склонения соответствующих языков»132.

Теория П. Услара интересна для нас как исторически первая концепция пассивности переходного глагола, теория ясная и последовательная, теория «классическая по своей простоте и стройности» (Арн. Чикобава)133.

Концепция,, выдвинутая П. Усларом в 60-х годах прошлого столетия при исследовании чеченского языка, разделяется им как в последующих опубликованных его трудах, посвященных дагестанским языкам, так и в последней его работе, посвященной табасаранскому языку. Табасаранский переходный глагол рассматривается автором с тех же позиций, е каких он подходил к рассмотрению переходных глаголов в прежних своих трудах. Однако заблуждение автора, сводящего специфическую конструкцию горских иберийско-кавказских языков к обычной конструкции европейских языков, особенно заметно проявляется в последней монографии П. Услара.

131  А р н.   Чикобава.    Проблема   эргативной    конструкция в   кавказских   языках:   стабильный   и   лабильный   варианты   этой конструкции, Известия ИЯИМК, XII. Тбилиси,  1942, с. 241.

132  Там же.

13i «Пассивность переходных глаголов в кавказских языках затем, независимо от Услара, обосновывали Шухардт и Н. Марр. Но взгляд ни одного из этих ученых не является таким ясным и простым, как ...концепция Услара» (Арн. Чикобава).

79

Из истории лингвистики известны факты, когда тот или иной языковед, пытаясь обосновать то или иное положение, убеждает поневоле читателя в обратном. Так, например, Франц Бопп, доказывая родство грузинского языка с индоевропейскими языками, убедил ученый мир в отсутствии такого родства.

П. Услар, считая обычные факты табасаранского языка аномалиями по причине того, что они не укладываются в рамки его концепции, и, приписывая из-за этого табасаранцам отсутствие грамматического чутья, убеждает читателя в неоправданности своей концепции пассивности переходного глагола.

 При посмертном издании Управлением Кавказского учебного округа типографским способом грамматик П. Услара вместе с грамматиками были опубликованы также статьи и письма автора.

С монографией «Абхазский язык» (1887 г.) были изданы следующие статьи П. Услара:

1.  «О распространении грамотности между горцами»    (стр.   1—24),,   перепечатанная   из   III   выпуска Сборника сведений о кавказских горцах, 1870 г.;

2.  «Предположение об устройстве горских школ» (стр. 30—44);

3.  «О    составлении    азбук     кавказских    языков» (стр. 45—60);

4.  Черновые заметки П. Услара   (Заметки о черкесской азбуке)  (стр.61—71);

5.  «О языке убыхов» (стр. 75—102);

6.  «Грамматический    очерк    сванетского    языка» (стр. 103—120).

В статье «О языке убыхов» в качестве примечания напечатана заметка П. Услара об изучении им убыхского языка, ранее напечатанная в газете «Кавказ» за 1868 г. №113.

С монографией «Чеченский язык» (1888 г.) изданы письма П. Услара к К- Кесслеру и А. Берже, а также две статьи автора, напечатанные ранее в газете «Кавказ» за 1862 и 1863 гг.: 1. «Об исследовании Кавказских языков», 2. «Нечто об азбуках кавказских горцев».

С монографией «Лакский язык» (1890 г.) изданы письма П. Услара к академику А. Шифнеру.

Наиболее ранним является письмо П. Услара к товарищу его по гимназии (впоследствии ректору Петербургского университета) К- Кесслеру, относящееся, к 1857 году. Письма к А. Берже охватывают период с 1859 по 1872 гг. (с перерывом в пять лет между 1865—1870 гг.). Письма к академику А. Шифнеру относятся к 1863—1872 гг.

Четыре письма П. Услара, по черновикам, обнаруженным в Центральном государственном архиве Грузинской ССР, были опубликованы нами в журнале «Мацне» (орган Отделения общественных наук Академии наук Груз. ССР) за 1968 г. №5.

Письма писались П. Усларом из разных мест: из Петербурга, с родины П. Услара с. Курово Вышневолоцкого уезда, из Грозного, но в основном из Дагестана— из• Темир-Хан-Шуры, Дербента и Гуниба.

В письмах П. Услара представлен материал'раз* нообразный, но в основном научного характера; из писем мы узнаем ход его работы над изучаемыми им языками, последовательность работы, трудности, с которыми встречался он при исследовании языков. Письма П. Услара представляют большой лингвистический интерес, в них высказаны взгляды автора на предмет его занятий, общелингвистические позиции автора.

Мы приводим здесь три наиболее интересных письма из опубликованных в журнале «Мацне»:

1.  Письмо   к   проф.   Харьковского    университета В. И. Шерцлю.

2.   Письмо к правителю   дел   Кавказского отдела Русского   географического   общества Д. И. Ковален-

СКОМу.                                                                                              :-• -.    - ;

3.   Письмо   к   Начальнику    Горского   управления В. А. Франкини.

Письма эти интересны еще тем, что они относятся к последнему периоду жизни П. Услара, к периоду 1871 — 1874 гг., когда автором уже были исследованы языки абхазский, чеченский, четыре дагестанских и автор вел исследование пятого дагестанского языка. Характерно, что именно эти пять дагестанских языков, исследованных П. Усларом, стали ныне младописьменными языками.

Что собой представляют эти письма П. Услара?

1. Письмо к профессору Харьковского университета Викентию Ивановичу Шерцлю.

В. И. Шерцль (род. в 1843 г.) заведовал кафедрой сравнительного языкознания в Харьковском университете, а с 1885 года — в Новороссийском университете. Он является автором «Сравнительной грамматики славянских и других родственных языков» в двух частях (издание Харьковского университета 1871 — 73 гг.)134. В этой работе на восьми страницах автор, используя в основном материалы П. Услара, приводит характерные особенности иберийско-кавказских языков: грузинского, абхазского и черкесского, аварского, чеченского и тушского (бацбийского), лакского, хюркилинского (даргинского).

В. Шерцль отмечает, что лучший и богатый материал по кавказским языкам представлен в необыкновенно тщательно составленных грамматиках IT. Услара. «Из тех материалов, которыми можно располагать в настоящее время, — пищет В. Шерцль, — можно сделать главный вывод, что эти языки — самостоятельны». «Это и мнение Услара», — поясняет автор, отмечая, что, «чем дальше вникнешь в их состав, чем яснее нам открывается их внутренний строй* тем более видно, что эти языки не имеют ничего общего с индоевропейской отраслью, а стоят отдельно qt остальных отраслей»1*5.

Судя по ответному письму П. Услара, между ними была переписка, от которой сохранилось публикуемое здесь письмо П. Услара. Характерно также, что, как пишет и сам Услар в письме к В. Шерцлю,, взгляды их «почти во всем сходятся»..

ш Другие работы проф. В. и. Шерцля: «Санскритская грамматика» (1873), «Синтаксис древнеиндийского языка» (1883), «Очерки из области фонетики» (1886), «Основные элементы языка и начала его развития» (1886—89).

136 В. И. Ш е р ц л ь. Сравнительная грамматика славянских и других родственных языков, I. Харьков, 1871, с. 102.

§2

Как мы выше Отмечали, в 1864 году в письме к А. Берже П. Услар высказывался за особую кавказскую семью языков, отличную от других известных семей. Но затем у П. Услара в этом вопросе наблюдаются колебания. В данном письме к проф. В. Шерцлю он пишет о существовании для кавказских языков двух семейств: западно-кавказского и восточно-кавказского. Характер первого семейства, по П. Услару, более или менее полисинтетический, характер второго — более или менее флективный, т. е. вопрос генетического родства внутри горских иберийско-кавказских языков решается здесь на основе морфологической классификации языков.

Иберийско-кавказские языки, как известно, являются в общем агглютинативными с элементами полисинтетичности в западно-кавказских языках и флективности в восточно-кавказских языках. Но, независимо от этого, морфологическая классификация не может служить основой генеалогической классификации языков,, — в процессе исторического развития морфологический строй языка может подвергнуться изменению.

П. Услар полагает, что связь между западно-кавказскими и восточно-кавказскими семействами, быть может, обнаружится после исследования иверской (картвельской) группы языков.

Другой вопрос, который затрагивает П. Услар в данном письме, это вопрос о заселении нагорного Кавказа нынешними его обитателями. Автор справедливо считает, что заселение произошло в доисторические времена и не связано с передвижением хищнических орд. Западные кавказцы, по мнению П. Услара, пришли с юга; он связывает паси (пасин, фаси, фаш), — из которого, по автору, греки сделали свой фазис, — с адыгским псы «вода». Река Бзыбь в Абхазии, по П. Услару, идет от убыхского бзы «вода», убыхи же жили с незапамятных времен севернее Абхазии, т. е. туда они пришли с юга, оставив в топонимике свои следы.

Если западные кавказцы пришли с Юга, то'> пб П. Услару, горское население Дагестана шло с севера на юг.

Таким образом, в письме П. Услара к профессору В. Шерцлю содержатся данные, интересные как лингвисту,, так и историку.

II.  Второе письмо П. Услара адресовано Дмитрию Ильичу   Коваленскому,   правителю   дел Кавказского отдела Русского географического общества, и касается отзыва  на статью, по-видимому, Вигеля, статью, судя по   отзыву П. Услара,   носившую   исторический характер.

Письмо интересно тем, что содержит цитату из письма проф. В, Шерцля к П. Услару. Ознакомившись с грамматиками П. Услара, проф. В. Шерцль приходит к выводу, что связи между кавказскими и индоевропейскими, а также финско-алтайскими языками нет никакой и что кавказские языки занимают совершенно самостоятельное положение. Грамматически они самостоятельны, и кавказской семье языков «должно предоставить, — как. пишет проф. В. Шерцль, — особую и независимую от остальных категорию».

Характерно также суждение IX Услара, высказанное в этом письме, которого мы выше уже касались, о высокой научной миссии Кавказского отдела Русского географического общества и самого П. Услара.

III.  Третье письмо адресовано начальнику Кавказского горского управления Виктору Антоновичу Фран-кини.

В. Франкини (1820—1892) —член Кавказского отдела Русского географического общества, генерал-лейтенант— был русским военным агентом (атташе) в Константинополе,,затем первым губернатором Карской области, автор работы «Восточная политика императора Николая I» (Исторический вестник, 1891, ноябрь).

В письме к В., Франкини П. Услар ходатайствует о награждении своих информаторов — Казанфера Кюринского и Муллы Селима, помогавших ему в исследовании лезгинского и табасаранского языков.

Информаторы П. Услара обычно были людьми с хорошим языковым чутьем и оказывали ему большую помощь в работе. Пример тому — Айдемир Чир-кеевский, сын личного секретаря Шамиля, блестящий знаток аварского языка, в большой степени способствовавший успешным занятиям П. Услара по аварскому языку. Далгат Хюркилинский — информатор П. Услара при изучении даргинского языка,, один из первых урахинцев, получивший образование в Московском и Берлинском университетах. Абдулла Омаров — информатор П. Услара по лакскому языку. П. Услар характеризует его как весьма даровитого и трудолюбивого молодого человека, свободно объясняющегося по-русски, усвоившего грамматическое понимание родного языка. На него П. Услар возлагал всю надежду в отношении распространения письменности между лакцами136. Такого же типа был и информатор П. Услара Казанфер Кюринский, о котором идет речь в письме.

Информаторы П. Услара становились и первыми просветителями для своих народов, становились затем фольклористами и этнографами. Айдемир Чир-кеевский, Абдулла Омаров были первыми учителями в школах, где преподавание велось на родном языке по букварям П. Услара.

П. Услар пропагандировал распространение грамотности среди кавказских горцев на родном языке, видя в этом «средство оторвать их от арабского тяготения и привлечь, незаметно для них самих, к евро-пейско-русскому», — как пишет он в письме к В. Франкини.

П. Услар упоминает в письме о своей статье, напечатанной в III выпуске «Сборника сведений о кавказских горцах» в 1870 году. Статья эта «О распространении грамотности между горцами» ставит те же цели — способствовать распространению грамотности среди кавказских горцев на родном языке, ибо, по П. Услару, если проводником чуждой цивилизации служит язык народный, то она более или менее проникает во все классы народонаселения: «родные языки составляют самые надежные проводники для распространения между горцами нового рода понятий». Поэтому П. Услар — инициатор создания на местах, вместо духовных мусульманских школ, светских школ, где обучение велось бы на родном языке.

136 См. П. К. Услар. Лакский язык, Тифлис,  1890, с. 4. 7 Заказ 969                                                                               

Затрагивая вопрос горского книгопечатания, П. Услар обращает большое внимание на публикацию текстов на родных я.чыках, не ограничиваясь переводами народных сказаний. Переводы, но его мнению, не внушают доверия:, народные сказания «для науки могли бы составить драгоценный материал, если бы к ним присоединялись туземные тексты», — пишет П. Услар.

Более ста лет тому назад писал эти строки П. Услар о текстах, но актуально и справедливо звучат они и в настоящее время.

Письмо к В. Франкини, датируемое 1874 годом, является последней рукописью П. Услара, и тем интереснее для нас мысли, высказанные автором в этом письме. О цели своих исследований языков кавказских горцев П. Услар пишет, что «цель чисто научная, не подходящая под требования непосредственно практического применения». На П. Услара, как мы выше отмечали, «по высочайшему повелению» было возложено составление истории Кавказа, но, по мнению П. Услара, без исследования языков «немыслима этнография Кавказа, без этнографии немыслима история». Поэтому, прежде чем писать историю Кавказа, необходимо изучить языки —надежнейший источник истории народов, носителей языков, — тем более, что ко времени деятельности П. Услара «сравнительное языкознание приобретает все большее и большее значение в исторических науках».

«Английские военные ученые в Индустане, — пишет Ц. Услар, — открыли колоссальную литературу и индоевропейское семейство языков, которое круто изменило взгляд на всемирную историю».

На долю П. Услара, являвшегося также военным ученым, — генерал-майором Генерального штаба Русской армии, членом-корреспондентом С.-Петербургской Академии наук,— по его словам, также «выпала честь первоначальных кавказских лингвистических исследований».

Такими исследованиями и явились монографии по семи горским иберийско-кавказским языкам, не утратившие своей научной ценности и поныне, спустя более ста лет со времени их создания.

 Ниже приводятся сами письма П. Услара (примечания в письмах даны нами).

I. Письмо к проф. В. И. Шерцлю

Милостивый государь!

Душевно радуюсь счастливой случайности, доставившей мне честь Вашего знакомства, покуда еще заочного, которое, быть может, превратится и в личное. Ваше предисловие прочел я с живейшим любопытством: мне особенно приятно было, что наши взгляды почти во всем сходятся.

Существует мнение весьма странное, будто Кавказский перешеек некогда служил путем переселения народов из Азии в Европу, что кавказские горцы суть остатки этих народов, засевших в горах, что между ними можно теперь еще отыскать древнейших кельтов, готов и пр.

Достаточно, освободясь от предвзятой мысли, взглянуть на Кавказ, чтобы вполне убедиться в ее неосновательности. Как могли народы с семействами, имуществом, стадами и т. п. переходить через Кавказский хребет? И зачем пошли бы они из привольного Закавказья в северные пустыни? Существует един путь, по которому передвижение народное возможно: э,то Дагестанское плоское поморье. Но и тут является вопрос: что могло бы побудить жителей Талыша, Мугани, Ширвани переселяться в безводные и бесплодные степи, расстилающиеся к северу: от Терека? Какой безопасности могли они ожидать посреди северных кочевых хищников? Безопасное убежище могли бы они отыскать в недоступных кавказских ущельях, если бы только эти ущелья не были уже прежде заняты.

Вдоль Каспийского прибрежья проходили от севера к югу хищнические орды с целью грабить Иран, Западную Азию и даже Египет. Эти орды, под име-

13' Ответное письмо II. Услара профессору В. Шерцлю относится, как можно полагать, к 1871—1872 годам. Выдержки из письма самого В. Шерцля приводит П. Услар в письме к Д. Ковалснскому (см. ниже).

нем Гога и Магога, Скифов, Яджуд и Маджуджа, навели ужас на Азию, против них в доисторические времена возведена была Кавказская стена, которую и теперь еще проследить можно на целом восточном Кавказе. Во всем этом кавказские горцы не принимали никакого участия. Наподобие всех горцев они весьма склонны к грабежам, но грабят только в узкой полосе, прилегающей к горам. Вдаль они никогда не пускаются, их отвага исключительно поддерживается убеждением, что они недалеко от убежищ своих. Жители степей, равнин, как-то: монголы, тюрки, финны (напр., маджары), проходят целые тысячи верст без оглядки, пока не подвергнутся поражению или сами не истребят друг друга.

Кавказских горцев можно почитать аборигенами страны, но слово аборигены имеет только то значение, что мы совершенно не знаем, жил ли кто прежде их в горах. Составляли ли горцы когда-либо один народ, из частей которого, вследствие разрозненности, возникло множество других? Допустим даже для совершения этой работы произвольный ряд веков. Если в пределах Чечни с Дагестаном провести наидлин-нсйшую прямую линию, то она не превзойдет 250 верст. На этом небольшом протяжении встречается около 15 языков, которые в свою очередь дробятся еще на множество наречий. Неужели это лингвистическое разнообразие создалось само собой? О разрозненности горцев толкуют те, которые не вникли в условия их быта. Это явление встречается иногда на плоскости, где физические условия одинаковы на значительном протяжении и где жители почти вовсе не нуждаются друг в друге.

Но в недрах Кавказских гор другое дело. Здесь на пространстве одной квадратной версты совмещаются самые разнообразные условия жизни. Здесь сходится полярный климат вершин с почти тропическим климатом дна ущелий. Стада пасутся летом на выгонах, где аулы, зимою пасутся на дне ущелий, где также аулы. Это производит обмен сношений между горцами, хотя бы даже говорящими на нескольких, языках. Разрозненности нет. Множество аварских аулов рассеяны между лакскими, табасаранские меж-

ду кюринскими. Но каждый народ сохраняет свой язык.

Посему вполне соглашаюсь с Вами, что разнообразие нынешних горских кавказских языков не могло произойти на самом Кавказе, что это остатки некогда весьма обширной лингвистической семьи. Нынешние кавказские горцы суть немногие сохранившиеся потомки теперь уже исчезнувших в других местах народов.

Где же обитали некогда они? В какую эпоху загнаны были на Кавказ?

Эти вопросы не скоро разрешатся. Но сообщу Вам сделанные мною выводы, хотя, конечно, основанные на весьма шатких основаниях.

В моих исследованиях я подвигался северной окраиной Кавказских гор, начав с абхазского языка.

В близком родстве с ним убыхский (теперь уже едва ли не мертвый) и адыгский, дробящийся на множество наречий. О них я узнал, что они в грамматическом отношении очень близки к абхазскому. В моем исследовании абхазского языка, которое Вы имели в руках, недостаточно выставлен грамматический характер потому именно, что почти вовсе не приведено образцов народной речи. Язык этот полисинтетический, т. е. имеет грамматическое строение, напоминающее язык басков и языки краснокожих американцев.

Конечно, это не свидетельствует о родстве их с басками и т. п. Западные кавказцы на севере отделяются от восточных осетинами, которых язык есть бесспорно индоевропейский и, посему, не входит в круг моих занятий. Переступив осетин, мы встречаем чеченский язык, за ними длинный ряд дагестанских. Грамматически чеченский язык должен быть причислен к группе дагестанских. Между всеми ними существует грамматическая связь, но они сильно расходятся. Не понимаю, почему не сметь назвать языки лакский и хюркилинский флективными, хотя до сих пор это название исключительно приписывалось языкам индоевропейским и семитским. В языках южного Дагестана нахожу продолжение того, что открылось мне в чеченском, но зато и различия становятся весьма резки. Так, напр., в чеченском языке существует шесть родов; в кюринском, наподобие тюркских языков, их вовсе нет.

Я признаю существование двух семейств: западно-кавказского и восточно-кавказского. Характер первого семейства более или менее полисинтетический, характер второго — более или менее флективный. Связь между ними весьма слабая. Быть может, обнаружится она явственно после исследования языков ивер-ской группы, т. е. грузинского, мингрельского, лазского и сванетского. Этим завершится лингвистический перипл Кавказа, т. е. мы возвратимся к абхазскому языку, с которого отправились в путь.

Заселение нагорного Кавказа нынешними его обитателями произошло в доисторические времена и не имеет ничего общего с передвижением хищнических орд, которыми ознаменовалось падение Западной Римской империи. У классиков находим исчисление народов, живших на восточном берегу Черного моря: все это почти те, которые и теперь там еще живут или, по крайней мере, жили до нашего времени (исключение составляют геродотовы колхи). То же можно сказать и о нагорном Дагестане, судя по показаниям армянских и арабских писателей. Я готов думать, что западные кавказцы пришли с юга. Замечу, что паси, пасин, фаси, фаш, из которого греки сделали свой фазис, далеко распространено было на юг; Араке даже назывался фазисом (у Ксенофонта), и теперь название это сохранилось в Пассинском санджаке, где верховье реки. С приближением к Кубани это название становится более и более редким. Но это паси и пр. есть без сомнения адыгское псы «вода». В Абхазии есть река Бзыбь, бзы по-убыхски означает «воду», но убыхи с незапамятных времен жили к северу от Абхазии. В Дагестане горское народонаселение распространялось от севера на юг: много встречается географических названий, которые объясняются только более южными языками.

Очень сожалею, что не могу прислать Вам ничего нового; в последнее время я много собрал сведений о языках южного Дагестана, но здесь литографировать невозможно; весною надеюсь для сего отправиться в Петербург.

Примите,  М.  Г.,  уверения  в  совершенном   моем к Вам уважении и преданности.

II» Письмо к Д. И. Ковалевскому

М[илостивый] г[осударь] Д{митрий] И[льич]!

Вы напрасно извиняетесь в том, что не доставили мне ранее выписки из письма г. Вигеля. Прочитав ее, не нахожу надобности изменить что-либо в сделанном мною отзыве. Постараюсь поставить вопрос в ясность. На основании некоторых названий, дошедших до нас, печенеги признаны были тюрками. Таково мнение знатоков тюркских наречий, которые не входят в круг моих занятий. Если г. Вигель успеет доказать, что эти печенежские названия ошибочно объяснены посредством тюркских наречий, что печенежский язык был особый, столь же неизвестного происхождения, как, напр., баскский, — в таком случае, можно приискивать ему родственников Посреди неизвестных или весьма мало известных языков Кавказа. Но и в таком случае я не понимаю, почему г. Вигель для этого сравнения избрал именно язык убыхский. Если он, как пишет, приискал на восточном берегу Черного моря, т. е. на участках: гурийском, мингрельском, абхазском, 35-верстном убыхском и адыгском, урочища, названия которых сходны с некоторыми печенежскими (о чем я ничего не знаю), то это подтверждает только мнение, которое, по-видимому, г. Вигелю следовало бы опровергнуть. На восточном берегу Черного моря встречается много урочищ, носящих турецкие названия. Мудрено ли, что названия, эти сходны с печенежскими, если сами печенеги были тюрки? Таковыми и должно считать их, пока кому-либо, на основании сравнительного языкознания, не удастся опровергнуть это мнение.

Г. Вигель пишет, что он пришел к окончательному результату, что нынешние хунно-авары (?) (маарулы)

156 Письмо к Дмитрию Ильичу Койаленскому — правители дел Кавказского отдела Русского географического общества — относится к 1871—1872 годам,

тождественны с историческими аварами. Название авары имеет корень иранский (авар), который, в числе множества других, усвоен и тюркскими племенами, Значение его: бездомный, нелюдимый, бродяга, сварливый и пр. Вообще оно не заключает в себе ничего позорного (вроде русских: лихие люди, хваты и пр.), хотя и заключает кое-что непохвальное139. Слово абрек происходит от этого корня. Лингвистические доказательства считаю здесь неуместными. Название, или лучше сказать, прозвище авар могло быть придано множеству разноименных народов; разъяснение должно предупреждать ошибочные выводы.

Быть может, г. Вигель считает возможным признать Hiungnu, которые сильно тревожили Китай уже за 22 века до Р. X., — тожественными по языку с теми гуннами, которые по прошествии 26 веков потерпели окончательное поражение^ в пределах нынешней Франции,

В эти чуждые мне вопросы я не вмешиваюсь, хотя думаю, что название гунны было прозвище, которое применялось к множеству язычных народов. Это прозвище весьма разнообразных [народов], покуда вопрос неразрешен. Во всяком случае: 1. существовали ли гунны в продолжение 2600 лет в виде особого народа и потом вдруг исчезли, 2. должно ли подразумевать множество народов, которым придано было общее прозвище? Вывод сравнительного языкознания тот, что гунны принадлежали к урало-алтайскому племени. В этой рамке заключаются четыре главных подразделения: тунгузы, монголы, тюрки и финны. Эта рамка весьма обширна, и даже можно оспаривать ее нераздельность. Но это дело специалистов, вроде

139 П. Услар в аварской грамматике разъясняет слово аварцы как тюркское, «значущее вообще: беспокойный, бродяга, сварливый». См. П. К. Услар. Аварский язык. Тифлис, 1889, с. 4.

В специальной литературе последних лет указывается, что происхождение термина «аварский язык» неясно; с персидско-турецко-арабским словом «авара», означающем «бродяга», «отчаянный)--, «сорванец» ничего общего не имеет, кроме звукового сходства. См. Арн. Чикобава, И. Церцвадзе. Аварский язык. Тбилиси, 1962, с. 2 (на груз, языке).

Шегрена, Кастрена, Регули, Бётлинка, Шифнера, Шотта и других1*0.

Если г. Вигель считает эту рамку недостаточною для умещения в ней всех гуннов или даже думает, что все гунны находились вне ее, то пусть представит на это доказательства. Быть может, он прав. Но в доказательство приводить должно не показания Константина Багрянородного или Вахтанга-царевича, которые были круглые невежды в деле языкознания. Это то же, как если бы в наше время в геологии ссылаться на мнения Гезиода, Фалеса, Ксенофонта Ка-лофанского и др.ш

Язык маарулов тесно связан с языком чеченцев, лаков и др. Связь эту должно понимать наподобие существующей между главнейшими европейскими языками. Маарулов прозвали аварцами по весьма понятным отношениям. Аварцами не прозвали они даргинцев потому, что страна последних весьма доступна.

140Шёгрен А. М. (1795—1855)—лингвист и этнограф, исследовавший финские и кавказские народности, академик. На Кавказе (1835—1837) изучал главным образом осетин. Шёгрену принадлежит первая научная грамматика осетинского языка (1844).

Кастрен — лингвист, финнолог. Путешествовал по северной России, по Уралу, Алтаю, Саянам, собирал лингвистические и бытовые данные.

Бет л инк (Otto Bohtiingk)—академик, специалист восточных языков, санскрита. Автор «Словаря санскритского языка» в 7 частях (Петербург, 1852—75); издал санскритский текст грамматики Панини (Бонн, 1842).

Шифнер А. А. (1817—1879)—ориенталист, академик. Изучал кавказские, финно-угорские и тибетский языки, перевел на немецкий язык финский эпос «Калевала». Стоял на позициях историко-сравнительного языкознания.

Литографированные грамматики П. Услар а, переизложенные на немецкий язык в сокращенном виде, А. Шифнер издал в Мемуарах Петербургской Академии наук.

Ш о т т  В. — немецкий  ориенталист,   академик. 141 Г е з и о д — один  из древнейших поэтов  Греции, живший после Гомера.

Фа лес — древнегреческий философ, родоначальник греческой стихийно-материалистической философии, конец VII— начало VI вв. до н. э.

Ксенофонт — греческий историк и философ, последователь Сократа.

С чего же придти к окончательному результату, будто хунноавары (?) тождественны с историческими аварами? Правда, что существует селение Хунзахъ, которое было резиденцией бывших аварских ханов. Но х произносится не так, как h, которое сопутствует названию Hunni. Различие для русского слуха мало доступно, но для горцев оно весьма ощутительно. Если устранить эти тонкости произношения, то, конечно, в любом уезде коренной русской губернии найдутся названия селений, которые подойдут под название hun.

Дагестанский историк Аббас-Кули, знавший превосходно восточные языки и восточную литературу, но не знавший языков горских, пишет, что гора Гуниб получила название свое от гуннов, которые будто нашли на ней убежище. На деле оказывается, что yuni значит стог сена, на который действительно несколько похожа издали.

Привожу мнение г. Шерцля (профессора сравнительного языкознания в Харьковском университете), который почтил мои труды не одним лестным отзывом, а весьма внимательным изучением. Вот что писал он ко мне на днях: «Отношение кавказских языков к языкам индоевропейской отрасли можно определить весьма точно: связи между ними нет никакой, они занимают совершенно самостоятельное положение; о 'каком бы то ни было родстве между этими отраслями нельзя и помышлять». Далее: «И с языками финско-алтайского племени кавказские не состоят ни в какой связи. В грамматическом их устройстве представляются явления до того самостоятельные, что, при разделении языков, кавказской семье должно предоставить о.собую и независимую от остальных категорию».

Таким образом, на период деятельности нашего Отдела выпал долг открыть новый свет в лингвистическом мире. Чтобы разъяснить современное состояние вопросов, предоставляю Вам прочесть выводы из моих писем...

Как наш Отдел в целости, так и я, в частности, обязан помогать разрешению всякого ученого вопроса, задевающего Кавказ. Думаю, что в Тифлисе Вы

найдете, брошюру: «Гунны на Кавказе, сочинение Якуб-бека Лазарева». Не знаю, верно ли написал я заглавие, но достаточно, чтобы навести Вас на следы ее142. Пошлите ее г. Вигелю; из нее убедится он отрицательно, в какой степени возможно выводить окончательные результаты из кавказских сказаний о гуннах.

Надеюсь, Дмитрий Ильич, что письма мои доставят Вам довольно материала для ответа г. Вигелю. Препровождаю при сем следующие с меня 20 руб. по званию Действит. члена Отдела и прошу извинения в неаккуратности.

Примите уверения в сов. ...

III. Письмо к В. А, Франкини

Милостивый] гос[ударь] Виктор Антонович!

Не имею чести лично быть знакомым с Вашим Превосходительством, потому что едва ли Вы помните еще кратковременное знакомство наше в Константинополе, лет за 17 тому назад. Тем не менее, позво-

142  Точное  название брошюры,  о которой упоминает П. Ус-лар- Ягуб-бек Лазарев. О гуннах Дагестана. Тифлис, 1859. Перепечатано из газеты «Кавказ», №№ 34, 36, 38 за   1859 г. Работа написана по армянским источникам.

143  Письмо не датировано, но по некоторым деталям можно точно определить дату. П. У ел ар пишет, что лет 17 тому назад познакомился с адресатом в Константинополе. Когда был П. Ус-лар  в  Константинополе,   известно   из   его   письма  к товарищу по гимназии К. Кесслеру.  В письме к К. Кесслеру  (тогда профессору     зоологии     Киевского     университета,     впоследствии — ректору Петербургского университета)   от 7.IX. 1857 года П. Ус-пишет о себе:   «в прошлом   году   уехал   я   заграницу,   объехал Германию,  Бельгию,  Францию,  Швейцарию,  а  нынешней  весной через Константинополь возвратился  в Закавказье»   (см.   Письма П. Услара. Чеченский язык, Тифлис, 1888, с. 4).

Таким образом, П. Услар посетил Константинополь в 1857 году, где и встретился с В. Франкини, бывшем тогда в Константинополе русским военным атташе. Через 17 лет, т. е. в 1874 году было написано данное письмо.

Еще одна деталь, указывающая на дату письма —1874 год- в данном письме П. Услар пишет, что лет 11 тому назад он заказал в словорезне Ревильона матрицы для шрифта его грамматик. Известно, что матрицы были заказаны в 1863 году. Опять-таки дата письма — 1874 год.

ляю себе писать Вам частным образом о некоторых вопросах, которые в официальную переписку уложить нахожу затруднительным.

Прямая цель моих исследований заключается в исследовании языков кавказских горцев, цель чисто научная, не подходящая под требования непосредственно практического применения. Без расследования языков немыслима этнография Кавказа, без этнографии немыслима история. Сравнительное языкознание приобретает все большее и большее значение в исторических науках.

Кавказ представляет самостоятельный индивидуум в лингвистическом мире. Английские военные ученые в Индустане открыли колоссальную литературу и индоевропейское семейство языков, которое круто изменило взгляд на всемирную историю.

На мою долю выпала честь первоначальных кавказских лингвистических исследований. Не смею предугадывать, к чему приведут они. Достоинство трудов моих менее, чем кто-либо, я вправе оценивать, но могу сослаться на отзывы специалистов в доказательство того, что дело идет успешно.

Не могу сказать того же о ходе распространения между горцами туземной грамотности, которая представляется средством оторвать их от арабского тяготения и привлечь, незаметно для них самих, к евро-пейско-русскому. Мнения свои об этом предмете я изложил в статье, напечатанной в III выпуске «Сборника»1^. Читать выучиваются горцы необыкновенно скоро и, вместе с тем, знакомятся с русской азбукой; скорописание требует, как и везде, продолжительного упражнения. К сожалению, на этом не только останавливаются все их успехи, но даже и то, чему они выучились, забывается. Причина простая: им нечего читать и нечего писать.

За исключением Казанфера Кюринского, о котором буду говорить далее, сотрудники мои по рассле-

144 Статья П. Услара «О распространении грамотности между горцами» написана в Темир-Хан-Шуре в декабре 1869 года и опубликована в Сборнике сведений о кавказских горцах, вып. III. Тифлис, 1870.

даванию языков исчезли из Дагестана. Айдемир Чир-кеевский бежал и теперь в Алжире,  Талгат Хюрки-линский в Московском университете, Абдулла Омаров где-то на службе. Эти люди могли бы быть полезными распространителями грамотности между земляками. Но их можно заменить другими. Печатание книг в Т.-Х.-Шуринской типографии сопряжено с большими затруднениями.  Она обставлена весьма скудно, беспрестанно выявляется недостаток то в том, то в другом, и время пропадает, пока недостающее получите из  Тифлиса.   Дело горского   книгопечатания может идти успешно только в Тифлисе, куда должны быть вызываемы горские авторы для печатания своих трудов. В каждой книжке Сборника появляются народные сказания, которые для науки могли бы составить драгоценный материал, если бы к ним присоединялись туземные тексты. Переводы внушают мало доверия, особенно будучи   сделаны   людьми, не получившими научного   образования.   Аварские   сказки   имеют несравненно   меньшее   значение,  чем сказания   осетин и кабардинцев о Нардах1*5, но эти сказки были переведены  мною  почти  подстрочно,  подлинный  текст напечатан и издан   Академией   наук.   Они обратили на себя внимание европейских специалистов, и, между  прочим,  известный  исследователь  д-р  Рейнгольд Кёлер (в Веймаре)   посвятил   разбору их обширную и весьма интересную   статью.   Сколько мне известно, «Сказания»,   печатаемые в Сборнике,   до сих пор не возбудили   отголоска в ученом   мире, и это   должно приписать исключительно тому, что подлинные тексты остались неизвестными. Нарды, быть может, важная, безвестная покуда еще, эпическая поэма. Не заглядывая вдаль, позволю себе посоветовать печатать подлинники сказаний о Нардах, переводы которых появляются в Сборнике. Этим достигается двоякая цель: во-1-х, таковые статьи приобретают научное значение, во-2-х, туземцам доставляется материал для чтения. Быть   может,   затруднительно   печатать   подлинные тексты в самом Сборнике, но их можно печатать отдельными  брошюрами  и  распространять   между ту-

145 В рукописи было: «Нарты», затем т исправлено на д.

земцами, которых апатия через это пробудится, Я советовал бы начать печатанием осетинских текстов', уже лет 25 тому назад академиком Шегреном составлены, были для осетин азбука и грамматика. Имя знаменитого лингвиста ручает за достоинство той и другой.

Кабардинским языком я до сих пор не успел заняться. Лет 11 тому назад, находясь в Нальчике, я в продолжение 3-х или 4-х дней собирал вокруг себя кабардинцев и составлял при помощи их кабардинскую азбуку, которую потом оставил им для дальнейшей поверки и поправки. Они приняли ее без поверки и поправки. Кабардинский язык у меня на очереди и, занявшись им, я приведу в порядок азбуку; полагаю, что кабардинское печатание еще преждевременно. Но и осетинских текстов довольно. Каждый раз, когда только появляется в котором-либо из кавказских, повременных изданий статья о моих занятиях, в ней встречается отзыв, что, за неимением в Тифлисе шрифтов, нельзя точно передать туземного произношения. Но только в Тифлисе и находятся кавказские шрифты. Лет 11 тому назад заказаны были в словорезне Ревильона1*6 матрицы для отливки кавказских букв. Посредством этих матриц отлиты были кегли в Тифлисе. При дальнейшем расследовании дагестанских языков оказалось необходимым вырезать несколько новых матриц, что было исполнено в Тифлисе весьма удачно. Некоторые ре-вильоновские матрицы теперь уже никуда негодны и должны быть заменены новыми. Для дагестанских

146 Во времена П. Услара словолитня Ревильома в Петербурге была «центром снабжения всей России шрифтами...», в ней «издавали периодически каталоги своей продукции, которые остаются примерами высокого уровня полиграфической техники XIX в.» А А. С и д о р о в. История оформления русской книги. М., 1964, с. 250.

П. Услар в письме от 23.111.1863 г. к А. Берже из Петербурга пишет: «Ревильону я уже давно передал азбуки и дал псе возможные объяснения, но при множестве других заказов, дело идет медленно. В апреле получится в Тифлисе средний шрифт, с некоторым количеством отлитых букв, так как Ревильон думает, что в этом отношении могут возникнуть в Тифлисе недоумения». Письма к А. Берже. Чеченский язык. Тифлис, 1888, с. 22.

языков: аварского, лакского, хюркилинского и кюринского тщательно выгравированы азбуки в литографированных мною грамматиках. При помощи их легко проверить находящиеся в Тифлисе шрифты и определить, что должно добавить и что заменить. Для табасаранской азбуки следует ввести несколько новых азбучных знаков, но это не к спеху. Еще задолго до начала моих занятий для осетинской азбуки изготовлены были в Тифлисе шрифты, которые, конечно, в исправности, так как печатаются для осетин книги духовного содержания.

Теперь позвольте мне изложить Вашему Превосходительству личную просьбу, исполнение которой сочту за величайшее одолжение.

Не могу не сознаться, что работа, налагаемая мною на горских сотрудников, для них весьма тягостна. Некоторые чужды всяких грамматических понятий; другие, изучившие арабскую грамматику по нелепой методе, не допускают даже существование другой грамматики и не постигают возможности особой грамматики для родного языка. Ежедневные занятия со мною в продолжение 4-х, а иногда и более часов, для них, особенно сначала, совершенное истязание, которого многие не переносят и впадают в полную апатию к делу, думая только, как бы от меня избавиться. Я вынужден бываю отсылать их и опять начинать дело с новыми, что влечет большую потерю денег и в особенности времени. После многих хлопот мне удается приискать людей энергичных и смышленых, с которыми оканчиваю дело. Таков в особенности Казанфер Кюринский, который с 1867-го года всякий раз, что я нахожусь в Дагестане, служит мне сотрудником. Трудно даже выразить, сколько я обязан Казанферу и в каком перед ним долгу! От меня, как и другие горцы, которые со мною занимаются, получает он 1,5 рубля в сутки, т. е. около 550 руб. в год. Он служит с 1865 года письмоводителем в Кюринском управлении и получает там жалование 130 руб. Но он сам по себе человек достаточный, и в продолжение долговременных отлучек хозяйство его идет плохо. Служит он в Кюринском управлении для того, чтобы получить чин прапорщика; командировки его ему сильно повредили; все его сверстники далеко обогнали его. С дагестанским начальством нахожусь я в самых хороших отношениях и со стороны его встречаю постоянное содействие, но начальству этому неловко хлопотать о туземце, находящемся в посторонней командировке, выходящей из административного круга.

Позвольте мне надеяться, что В[аше] Пр[евосходи-тельство] таким путем, который сочтете наилучшим, освободите меня от тяжелого долга, лежащего на мне в отношении к Казанферу. Другой сотрудник мой Мулла Селим, с которым теперь оканчиваю исследование табасаранского языка, заслуживает внимания тем, что он один из пяти табасаранцев, находившихся у меня, не бросил дела. Медаль осчастливила бы его и убедила бы других, что занятия со мною не проходят для них даром.

Прошу извинения у Вашего Превосходительства за чрезмерно длинное письмо мое, вместе с тем примите уверения в совершенном уважении и преданности.

Ваш покор, слуга.

#      *      #

На этом мы заканчиваем краткий обзор научной деятельности П.. Услара. В расцвете научной деятельности ушел исследователь из жизни, за короткое время сделал он многое, еще больше было им задумано, но и созданные им первые монографии по горским иберийско-кавказским языкам оставили неизгладимый след в истории изучения горских иберий-ско-кавказских языков.