ГБУ ДО ЦДЮТТ "ОХТА"

Педагог дополнительного образования: Дубасов И.А.

Инсценировка по повести Бориса Васильева

"Завтра была война…" к спектаклю "Завтра была?..."

Действующие лица:

1. Искра - Таня

2. Зиночка - Алиса

3. Вика - Саша

4. Товарищ Полякова - Ира

5. Валентина Андроновна - Настя

6. Директор Николай Григорьевич Ромахин - Максим

7. Леонид Сергеевич Люберецкий - Серёжа

8. Лена - Оля

9. Артём - Катя

10. Жора - Саша

11. Стамескин Саша - Никита

12. Яна Александрова - Яна

1 сцена

/на сцену выходят друзья, которых ведёт Искра. Искра руководит процессом и раздаёт всем указания. Занавес белый закрыт/

ИСКРА: Мы сфотографируемся после седьмого, а потом после десятого. Представляете, как будет интересно рассматривать фотографии, когда мы станем старенькими бабушками и дедушками!

ИСКРА: Так, тишина!!!

АРТЁМ: Поколение, не знавшее юности, не узнает и старости. Любопытная деталь?

ЖОРА: Главное, оптимистичная.

ЛЕНА: Ну что, фотография на счастье?

ВИКА: На какое счастье?

ИСКРА: Ты подаришь людям новое лекарство.

ИСКРА: Твой третий сын будет гениальным поэтом.

ИСКРА: Ты построишь самый красивый в мире Дворец пионеров.

ВИКА: Может, помолчим? Тошно вас слушать…

ЗИНА: Мы были молоды, а незнания молодости восполняются верой в собственное бессмертие.

АРТЁМ: Наша компания тогда была небольшой. Собирались мы всегда у Зиночки Коваленко, потому что у Зиночки была отдельная комната, родители с утра пропадали на работе, и мы чувствовали себя вольготно.

ЖОРА: Зиночка очень любила Искру Полякову, дружила с Леночкой Боковой и Яной Александровой.

ЯНА: Мы ходили в кино, читали вслух те книги, которые Искра объявляла достойными, делали вместе уроки и — болтали.

ИСКРА: А как же Вика Люберецкая?

ЗИНА: Папа Вики был главным инженером авиационного завода. А сама Вика восемь лет просидела с Зиночкой за одной партой.

ВИКА: Правда, Искра сторонилась Вики.

ЛЕНА: И потому, что Вика тоже была круглой отличницей, и потому, что немного ревновала ее к Зиночке, и, главное, потому, что Вика держалась всегда чуть покровительственно со всеми девочками и надменно со всеми мальчишками, точно вдовствующая королева. И все это вместе определяло Вику как существо из другого мира, к которому Искра с детства питала ироническое сожаление.

ЗИНА: И еще Вика была красивой. Не миленькой толстушкой, как Искорка.

ИСКРА: И не хорошеньким бесенком, как Зиночка.

ЯНА: А вполне сложившейся, спокойной, уверенной в себе и своем обаянии девушкой с большими серыми глазами.

ЖОРА: И взгляд этих глаз был необычен: он словно проникал сквозь собеседника в какую-то видимую только Вике даль, и даль эта была прекрасна, потому что Вика всегда ей улыбалась.

АРТЁМ: Зиночкины родители поощряли наши сборища. Семья у них была с девичьим уклоном.

ЗИНА: Папа часто заглядывал в комнату и всегда приятно удивлялся:

АРТЁМ: Здравствуйте, здравствуйте. Ну, что новенького?

ВИКА: Насчет новенького специалистом была Искра. Она обладала изумительной способностью поддерживать разговор.

ЗИНА: Искра умела объяснять.

ИСКРА: А Зиночка — слушать. Она каждого слушала по-разному, но зато всем существом, словно не только слышала, но и видела, осязала и обоняла одновременно.

СТАМЕСКИН: Искра, как круглая отличница и общественница, была рекомендована на встречу с испанскими детьми.

 ИСКРА: Я принесла с этой встречи ненависть к фашизму, переполненное сердце и по четыре апельсина. Мы торжественно съели эти апельсины всем классом: каждому досталось по полторы дольки и немножко кожуры.

АРТЁМ: А вот Сашку Стамескина, которого иногда притаскивала Искра, мы не жаловали. Он был из отпетой компании, ругался как ломовой.

ЖОРА: Но Искре вздумалось его перевоспитывать, и Сашка стал появляться не только в подворотнях.

ЛЕНА: О Саше Искра согласна была говорить часами, и никому, даже самым отъявленным сплетницам, не приходило в голову, что...

ЛЕНА, ЯНА, ЗИНА: «Искра плюс Саша равняется любовь».

ЯНА: И не потому, что сама любовь, как явление несвоевременное, Искрой гневно отрицалась, а потому, что сам Саша был продуктом целеустремленной деятельности Искры, реально существующим доказательством ее личной силы, настойчивости и воли.

2 Сцена

/Открывается занавес. Стоят кубы-декорации /

ИСКРА: Таких самолетов не бывает.

СТАМЕСКИН: Что ты понимаешь!  /закричал Сашка с заинтересованностью/

ИСКРА: Интересная конструкция. Но самолет не взлетит.

СТАМЕСКИН:  Почему это не взлетит? А если взлетит?

ИСКРА:  «Если» в авиации понятие запрещенное. В авиации главное расчет. У тебя явно мала подъемная сила.

СТАМЕСКИН:  Что?  /настороженно/

ИСКРА: Подъемная сила крыла. Ты знаешь, отчего она зависит?

ИСКРА: Человек не может рождаться на свет просто так, ради удовольствий. Иначе мы должны будем признать, что природа — просто какая-то свалка случайностей, которые не поддаются научному анализу. А признать это — значит, пойти на поводу у природы, стать ее покорными слугами. Можем мы, советская молодежь, это признать? Я тебя спрашиваю, Саша.

СТАМЕСКИН:  Не можем. /уныло/

ИСКРА: Правильно. А это означает, что каждый человек -понимаешь, каждый! — рождается для какой-то определенной цели. И нужно искать свою цель, свое призвание. Нужно научиться отбрасывать все случайное, второстепенное, нужно определить главную задачу жизни…

3 Сцена

/Зиночка закрывает вторую часть занавеса, поправляет его, любуется на себя, как будто бы смотрит в зеркало/

ЗИНОЧКА:  Кто там?

ИСКРА:  Это я, Зиночка.

ЗИНОЧКА:   Искра?  Знала бы, что это ты, сразу бы открыла. Я думала…

ИСКРА:  Саша из школы ушел.

ЗИНОЧКА:  Как ушел?

ИСКРА:   Совсем. Ты же знаешь, у него только мама. А теперь за ученье надо платить, вот он и ушел.

ЗИНОЧКА:  Вот ужас-то! /горестно вздохнула и примолкла/

ИСКРА:  Представляешь, Саша — с его-то способностями! — не закончит школу. Ты соображаешь, какая это потеря для всех нас, а может быть, даже для всей страны! Он же мог стать конструктором самолетов. Ты видела, какие он делал модели?

ЗИНОЧКА:   А почему Саша не хочет пойти в авиационную спецшколу?

ИСКРА:  А потому что у него уши! — отрезала Искра. — Он застудил в детстве уши, и теперь его не принимает медкомиссия.

ЗИНОЧКА:   Все-то ты знаешь. И про модели, и про уши.

ИСКРА:   Нет, не все.  Я не знаю, что нам делать с Сашей. Может, пойти в райком комсомола?

ЗИНОЧКА:  Господи, ну при чем тут райком? Искра, тебе за лето стал тесным лифчик?

ИСКРА:  Какой лифчик? Не тем ты интересуешься, Зинаида. Совершенно не тем, чем должна интересоваться комсомолка.

ЗИНОЧКА: Это я сейчас комсомолка. А потом я хочу быть женщиной.

ИСКРА: Как не стыдно! /с гневом воскликнула/  Нет, вы слыхали, ее мечта, оказывается, быть женщиной. Не летчицей, не парашютисткой, не стахановкой, наконец, а женщиной. Игрушкой в руках мужчины! Мне противно слушать, потому что все это отвратительно. Это буржуазные пошлости, если хочешь знать.

ИСКРА: Может быть, мы соберем ему эти деньги?

ЗИНОЧКА:  Вот ты — то умная-умная, а то — дура дурой! — Зина всплеснула руками. — Собрать деньги — это ты подумала. А вот возьмет ли он их?

ИСКРА: Возьмет.

ЗИНОЧКА:  Да, потому что ты заставишь. Ты даже меня можешь заставить съесть пенки от молока, хотя я наверняка знаю, что умру от этих пенок. Это же милостынька какая-то, и поэтому ты дура. Дура, вот и все. В смысле неумная женщина. Ему нужно устроиться на авиационный завод!

ИСКРА: Ему нужно учиться /неуверено/.

ИСКРА: Думаешь, это так просто? Это совершенно секретный завод, и туда принимают только очень проверенных людей.

ЗИНОЧКА:  Сашка шпион?

ИСКРА: Глупая, там же анкеты. А что он напишет в графе «отец»? Что? Даже его собственная мама не знает, кто его отец.

ЗИНОЧКА: Что ты говоришь? 

ИСКРА: Нет, знает, конечно, но не говорит. И Саша напишет в анкете — «не знаю», а там что могут подумать, представляешь?

ЗИНОЧКА:  Ну, что? Что там могут подумать?

ИСКРА:  Что этот отец — враг народа, вот что могут подумать.

ЗИНОЧКА:  Это Стамескин — враг народа? /весело рассмеялась/ Где это, интересно, ты встречала врагов народа по фамилии Стамескин?

/Искре пришлось замолчать/

ИСКРА:  А Вика Люберецкая?

ЗИНОЧКА:   Я сама попрошу!  Вика - золотая девчонка, честное комсомольское!

ИСКРА:  У тебя все золотые.

ЗИНОЧКА:    Ну хоть раз, хоть разочек доверь мне. Хоть единственный, Искорка!

ИСКРА:   Хорошо /милостиво согласилась/ Но не откладывать. Первое сентября-послезавтра.

ЗИНОЧКА:   Вот спасибо! Увидишь сама, как замечательно все получится. Дай я тебя поцелую за это.

ИСКРА:   Не можешь ты без глупостей /со вздохом/

/занавес закрыт - белая ткань, девочки встречаются в середине/

ВИКА: Здравствуй. Кажется, ты хотела, чтобы Стамескин работал у папы на авиационном заводе? Можешь ему передать: пусть завтра приходит в отдел кадров.

ИСКРА: Спасибо, Вика.

4 Сцена

/один из пандусов в середине и несколько кубов, раскрыт занавес/

АРТЁМ: Мне, это, шестнадцать. Дата?

ЖОРА: Дата.

АРТЁМ: Хочу, это… Отметить хочу.

— Нужен список, — сказал Жорка. — Не весь же класс звать.

Артем был согласен и на весь, лишь бы пришла она. Жорка достал бумагу и приступил к обсуждению.

АРТЁМ: Ты, я, Валька Александров, Пашка Остапчук…

ЖОРА: Девчонок пиши сам.

АРТЁМ: Нет, нет, зачем это?  У тебя почерк лучше.

ЖОРА: Это точно. Знаешь, куда я письмо накатал? В Лигу Наций насчет детского вопроса. Может, ответят? Представляешь, марочка придет!

АРТЁМ:  Вот и давай, — сказал Артем. — С кого начнем?

ЖОРА: Задача, Лучше скажи, кого записывать, кроме Зинки Коваленко.

АРТЁМ:  Искру.  Ну, кого еще? Еще Лену Бокову, она с Пашкой дружит. Еще…

ЖОРА:  Еще Сашку Стамескина. Из-за него Искра надуется, а без Искры…

АРТЁМ:   Без Искры нельзя. /пауза/ Пиши Стамескина,. Он теперь рабочий класс, может, не так задается.

ЖОРА:   И Вику Люберецкую.

/входит Искра/

ИСКРА: Эта открытка не розыгрыш?

АРТЁМ: Ну, зачем?  Я, это… Шестнадцать лет.

ИСКРА: А почему не твой почерк? 

АРТЁМ: Жорка писал. Я — как курица лапой, сама знаешь.

ВИКА: У нашей Искры недоверчивость прокурора сочетается с прозорливостью Шерлока Холмса. Спасибо, Артем, я обязательно приду.

/открывается занавес, идёт суматоха-праздник/

ЖОРА: Мировые у тебя старики. У меня только и слышишь: «Жорка, ты что там делаешь?»

АРТЁМ: За тобой глаз нужен.

ИСКРА: А я считаю, что человеку нельзя связывать крылья. Если человек хочет изобрести полезную для страны вещь, ему необходимо помочь. А смеяться над ним просто глупо!

ВИКА: Глупо по всякому поводу выступать с трибуны.

ИСКРА: Нет, это не глупо!  Глупо считать себя выше всех только потому, что…

ЖОРА: Девочки, девочки, я фокус знаю! 

ВИКА: Ну, договаривай. Так почему же? Потому что у меня папа крупнейший руководитель? Ну и что же здесь плохого? Мне нечего стыдиться своего папы…

ЗИНА: Артемон! Налей мне ситро, Артемон…

"Все хохотали долго и весело, как можно хохотать только в детстве. И Зиночка хохотала громче всех, неожиданно назвав Артема именем верного пуделя, А когда отсмеялись, разговор изменился. Жорка Ландыс начал рассказывать про письмо в Лигу Наций и при этом так смотрел на Вику, что все стали улыбаться. А потом Искра, пошептавшись с Леной Боковой, предложила играть в шарады, и они долго играли в шарады, и это тоже было весело. А потом громко пели песни про Каховку, про Орленка и про своего сверстника, которого шлепнули в Иркутске"

ЗИНА: Ты прости, пожалуйста, что я назвала тебя Артемоном. Я вдруг назвала, понимаешь? Я не придумывала, а — вдруг. Как выскочило.

АРТЁМ: Ничего.

ЗИНА: Ты правда не обижаешься?

АРТЁМ: Правда. Даже, это… Хорошо, словом.

ЗИНА: Что хорошо?

АРТЁМ: Ну, это. Артемон этот.

ЗИНА:  А… А почему хорошо?

АРТЁМ: Не знаю.  Потому что ты, понимаешь? Тебе можно.

ЗИНА: Спасибо. Я иногда буду называть тебя Артемоном. Только редко, чтобы ты не скоро привык.

/действо/

ВИКА: Я прочитаю три моих любимых стихотворения одного почти забытого поэта.

ЖОРА: Забытое — значит, ненужное.

ВИКА: Ты дурак. Он забыт совсем по другой причине.

"Она прошла на середину комнаты, раскрыла книжку, строго посмотрела вокруг и негромко начала"

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

Потому что я с севера, что ли,

Я готов рассказать тебе поле,

Про волнистую рожь при луне.

Шаганэ ты...

ИСКРА: Это Есенин. Это упадочнический поэт. Он воспевает кабаки, тоску и уныние.

/Вика молча усмехнулась/

ЗИНА: Это изумительные стихи, вот и все. И-зу-ми-тель-ны-е!

/Искра промолчала, поскольку стихи ей очень понравились и спорить она не могла. И не хотела/

ИСКРА: Тебе понравились стихи? 

СТАМЕСКИН: Ничего я в этом не смыслю, но стихи мировецкие. Знаешь, там такие строчки… Жалко, не запомнил.

ИСКРА: «Шаганэ, ты моя, Шаганэ…»

ВИКА: Ты умная, Искра?

ИСКРА: Не знаю. Во всяком случае, не дура.

ВИКА: Да, ты не дура. Я никому не даю эту книжку, потому что она папина, но тебе дам. Только читай не торопясь.

ИСКРА: Спасибо, Вика. Верну в собственные руки.

5 Сцена

/занавес закрыт, луч света провожает две фигуры/

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ: Значит, так. На первом этаже — первые и вторые классы; на втором, соответственно, третьи и четвертые и так далее по возрастающей. Чем старше учащийся, тем более высокий этаж он занимает.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Это удивительно точно. Даже символично в прекрасном, нашем смысле этого слова.

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ: Кадетский корпус.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Распоряжение гороно.

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ: Жить надо не распоряжениями, а идеями. А какая наша основная идея? Наша основная идея — воспитать гражданина новой, социалистической Родины. Поэтому всякие распоряжения похерим и сделаем таким макаром. Итак, 1-й этаж -Первый и шестой классы. 2-й этаж. Второй, седьмой и восьмой. 3-й этаж. Третий и девятый. 4-й этаж. Четвертый, пятый и десятый.

Вот. Все перемешаются, и начнется дружба. Где главные бузотеры? В четвертом и пятом: теперь на глазах у старших, значит, те будут приглядывать. И никаких дежурных, пусть шуруют по всем этажам. Ребенок — существо стихийно-вольное, и нечего зря решетки устанавливать. Это во-первых. Во-вторых, у нас девочки растут, а зеркало — одно на всю школу, да и то в учительской. Завтра же во всех девчоночьих уборных повесить хорошие зеркала. Слышишь, Михеич? Купить и повесить.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Кокоток растить будем? /ядовито улыбнулась/

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ: Не кокоток, а женщин. Впрочем, вы не знаете, что это такое.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: А вы кто вообще?

НИКОЛАЙ ГРИГОРЬЕВИЧ: Я ваш новый директор.

"Валентина Андроновна проглотила обиду, но письмо все же написала. Куда следует"

/выходит Искра, её замечает Валентина Андроновна/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Искра? Ты ничего не хочешь мне рассказать?

ИСКРА: Ничего.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Жаль. Как ты думаешь, почему я обратилась именно к тебе? Я могла бы поговорить с Остапчуком или Александровым, с Ландысом или Шефером, с Боковой или Люберецкой, но я хочу говорить с тобой, Искра. Я обращаюсь к тебе не только как к заместителю секретаря комитета комсомола. Не только как к отличнице и общественнице. Не только как к человеку идейному и целеустремленному. /пауза/ Но и потому, что хорошо знаю твою маму как прекрасного партийного работника. Ты спросишь: зачем это вступление? Затем, что враги используют сейчас любые средства, чтобы растлить нашу молодежь, чтобы оторвать ее от партии, чтобы вбить клин между отцами и детьми. Вот почему твой святой долг немедленно сказать…

ИСКРА: Мне нечего вам сказать.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Да? А разве тебе неизвестно, что Есенин - поэт упадочнический? А ты не подумала, что вас собрали под предлогом рождения — я проверила анкету Шефера: он родился второго сентября. Второго, а собрал вас через три недели! Зачем? Не для того ли, чтобы ознакомить с пьяными откровениями кулацкого певца?

ИСКРА: Есенина читала Люберецкая, Валентина Андроновна.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Люберецкая? 

ИСКРА: Да, Вика. Зина Коваленко напутала в своей информации.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Значит, Вика? Да, да. Коваленко много болтала лишнего. Кто-то ушел из дома, кто-то в кого-то влюбился, кто-то читал стихи. Она очень, очень несобранная, эта Коваленко! Ну что же, тогда все понятно, и… и ничего страшного. Отец Люберецкой — виднейший руководитель, гордость нашего города. И Вика очень серьезная девушка.

ИСКРА: Я могу идти?

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что? Да, конечно. Видишь, как все просто решается, когда говорят правду. Твоя подруга Коваленко очень, очень несерьезный человек.

ИСКРА: Я подумаю об этом.

/Искра вытаскивает Зиночку из-за занавеса/

ЗИНА: Куда ты меня тащишь?

ИСКРА: Ты кто, идиотка, сплетница или предатель? Значит, ты предатель.

ЗИНА: Я? 

ИСКРА: Ты что наговорила Валендре?

ЗИНА: А я наговорила? Она поймала меня в уборной перед зеркалом. Стала ругать, что верчусь и… кокетничаю. Это она так говорит, а я вовсе не кокетничаю и даже не знаю, как это делают. Ну, я стала оправдываться. Я стала оправдываться, а она — расспрашивать, подлая. И я ничего не хотела говорить, честное слово, но… все рассказала. Я не нарочно рассказала, Искорка, я же совсем не нарочно.

ИСКРА: Утрись, и идем к Люберецким.

ЗИНА: Куда? 

ИСКРА: Ты подвела человека. Завтра Вику начнет допрашивать Валендра, и нужно, чтобы она была к этому готова.

ЗИНА: Но мы же никогда не были у Люберецких.

ИСКРА: Не были, так будем. Пошли!

ИСКРА: Извини, мы по важному делу.

ЗИНА: Какое зеркало!

ВИКА: Старинное. Папе подарил знакомый академик.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ Здравствуйте, девочки. Ну, наконец-то и у моей Вики появились подружки, а то все с книжками да с книжками. Очень рад, очень! Проходите в столовую, я сейчас подам чай.

ВИКА: Я могу сама подать чай.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Можешь, но я лучше

" За чаем Леонид Сергеевич ухаживал за девочками, угощал пирожными и конфетами в нарядных коробках. Искру и Зину смущали пирожные: они привыкли есть их только по великим праздникам. Но отец Вики при этом шутил, улыбался, и ощущение чужого праздника, на котором они оказались незваными гостями, постепенно оставило девочек. Зиночка вскоре завертелась, с любопытством разглядывая хрусталь за стеклами дубового буфета, а Искра неожиданно разговорилась и тут же поведала о беседе с учительницей"

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Девочки, это все несерьезно. /погрустнел и тяжело вздохнул/  Никто Сергея Есенина не запрещал, и в стихах его нет никакого криминала. Надеюсь, что ваша учительница и сама все понимает, а разговор этот, что называется, под горячую руку. Если хотите, я позвоню ей.

ИСКРА: Нет. Извините, Леонид Сергеевич, но в своих делах мы должны разбираться сами. Надо вырабатывать характер.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Молодец. Должен признаться, я давно хотел с вами познакомиться, Искра. Я много наслышан о вас.

ВИКА: Папа!

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: А разве это тайна? Извини. Оказалось, что я знаком с вашей мамой. Как-то случайно повстречались в горкоме и выяснили, что виделись еще в гражданскую, воевали в одной дивизии. Удивительно отважная была дама. Прямо Жанна д'Арк.

ИСКРА: Комиссар.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Комиссар. А что касается поэзии в частности и искусства вообще, то мне больше по душе то, где знаки вопросительные превалируют над знаками восклицательными. Восклицательный знак есть перст указующий, а вопросительный — крючок, вытаскивающий ответы из вашей головы. Искусство должно будить мысли, а не убаюкивать их.

ЗИНА: Не-ет. Искусство должно будить чувства.

ИСКРА: Зинаида!/сквозь зубы/

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Зиночка абсолютно права.  Искусство должно идти к мысли через чувства. Оно должно тревожить человека, заставлять болеть чужими горестями, любить и ненавидеть. А растревоженный человек пытлив и любознателен: состояние покоя и довольства собой порождает леность души. Вот почему мне так дороги Есенин и Блок, если брать поэтов современных.

ИСКРА: А Маяковский? Маяковский есть и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: В огромнейшем таланте Маяковского никто не сомневается.

ВИКА: Папа был знаком с Владимиром Владимировичем..

ЗИНА: Знаком? Не может быть!

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Почему же?  Я хорошо знал его, когда учился в Москве. Признаться, мы с ним отчаянно спорили, и не только о поэзии. То было время споров, девочки. Мы не довольствовались абсолютными истинами, мы искали и спорили. Спорили ночи напролет, до одури.

ИСКРА: А разве можно спорить с…

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Спорить не только можно, но и необходимо. Истина не должна превращаться в догму, она обязана все время испытываться на прочность и целесообразность. Этому учил Ленин, девочки. И очень сердился, когда узнавал, что кто-то стремится перелить живую истину в чугунный абсолют.

ВИКА: Ты надолго, папа?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Раньше трех с совещаний не отпускают.

ВИКА: Мы, пожалуй, тоже пойдём.

ЗИНА: Я же говорила, что Вика золотая девчонка, ведь говорила же, говорила! Господи, восемь лет из-за тебя потеряли. Какая посуда! Нет, ты видела, какая посуда? Как в музее! Наверное, из такой посуды Потемкин пил.

ИСКРА: Истина. Зачем же с ней спорить, если она — истина?

ЗИНА: «В образе Печорина Лермонтов отразил типичные черты лишнего человека…» /передразнила Валентину Андроновну и рассмеялась/ Попробуй, поспорь с этой истиной, а Валендра тебе «оч. плохо» вкатит.

ИСКРА: Может, это не истина? Кто объявляет, что истина — это и есть истина? Ну, кто? Кто?

ЗИНА: Старшие. А старшим — их начальники… А мне налево, и дай я тебя поцелую.

/занавес закрыт/

"Мама была дома и, как обычно, с папиросой: после той страшной ночи, когда за нею случайно подсмотрела Искра, мама стала курить. Много курить, разбрасывая по всей комнате пустые и начатые пачки"

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Где ты была?

ИСКРА: У Люберецких.

"Мама чуть приподняла брови, но промолчала. Искра прошла в свой угол, за шкаф, где стояли маленький столик и этажерка с ее книгами. Пыталась заниматься, что-то решала, переписывала, но разговор не выходил из головы"

ИСКРА: Мама, что такое истина?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: По-моему, ты небрежно сформулировала вопрос. Уточни, пожалуйста.

ИСКРА: Тогда скажи: существуют ли бесспорные истины. Истины, которые не требуют доказательства.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Конечно. Если бы не было таких истин, человек остался бы зверем. А ему нужно знать, во имя чего он живет.

ИСКРА: Значит, человек живет во имя истины?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Мы - да. Мы, советский народ, открыли непреложную истину, которой учит нас партия. За нее пролито столько крови и принято столько мук, что спорить с нею, а тем более сомневаться — значит предавать тех, кто погиб и… и еще погибнет. Эта истина — наша сила и наша гордость. Искра. Я правильно поняла твой вопрос?

ИСКРА: Да, да, спасибо. Понимаешь, мне кажется, что у нас в школе не учат спорить.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: С друзьями спорить не о чем, а с врагами надо драться.

ИСКРА: Но ведь надо уметь спорить?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Надо учить самой истине, а не способам ее доказательства. Это казуистика. Человек, преданный нашей истине, будет, если понадобится, защищать ее с оружием в руках. Вот чему надо учить. А болтовня не наше занятие. Мы строим новое общество, нам не до болтовни. Почему ты спросила об этом?

ИСКРА: Просто так.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Не читай пустопорожних книг, Искра. Я хочу проверить твой библиотечный формуляр, да все никак не соберусь, а мне завтра предстоит серьезное выступление.

6 Сцена

/Искра подходит к закрытому занавесу, потом он открывается/

ИСКРА: Я хотела вернуть Есенина. Можно мне войти?

ВИКА: Да, конечно, проходи!

ИСКРА: Спасибо, Вика.

ВИКА: Пожалуйста. Надеюсь, теперь ты не станешь утверждать, что это вредные стихи?

ИСКРА: Это замечательные стихи. Я думаю, нет, я даже уверена, что скоро их оценят и Сергею Есенину поставят памятник.

ВИКА: А какую надпись ты бы сделала на этом памятнике?

ИСКРА: Спасибо тебе, сердце, которое билось для нас.

ВИКА: Только я бы сказала «Спасибо тебе, сердце, которое болело за нас».

ИСКРА:  Я никогда не задумывалась, что такое любовь. Наверное это стихи заставили меня задуматься.

ВИКА:  Папа говорит, что в жизни есть две святые обязанности, о которых нужно думать: для женщины — научиться любить, а для мужчины — служить своему делу.

ВИКА: Как ты представляешь счастье? 

ИСКРА: Счастье? Счастье — быть полезной своему народу.

ВИКА: Нет. Это долг, а я спрашиваю о счастье.

ИСКРА: А как ты представляешь?

ВИКА: Любить и быть любимой,. Нет, я не хочу какой-то особой любви: пусть она будет обыкновенной, но настоящей. И пусть будут дети. Трое: вот я - одна, и это невесело. Нет, два мальчика и девочка. А для мужа я бы сделала все, чтобы он стал…— Она хотела сказать «знаменитым», но удержалась. — Чтобы ему всегда было со мной хорошо. И чтобы мы жили дружно и умерли в один день, как говорит Грин.

ИСКРА: А тебе не кажется, что это мещанство?

ВИКА: Я знала, что ты это скажешь. Нет, это никакое не мещанство. Это нормальное женское счастье.

ИСКРА: А работа?

ВИКА: А ее я не исключаю, но работа — это наш долг, только и всего. Папа считает, что это разные вещи: долг — понятие общественное, а счастье — сугубо личное.

ИСКРА: А что говорит твой папа о мещанстве?

ВИКА: Он говорит, что мещанство — это такое состояние человека, когда он делается рабом незаметно для себя. Рабом вещей. удобств, денег, карьеры, благополучия, привычек. Он перестает быть свободным, и у него вырабатывается типично рабское мировоззрение. Он теряет свое "я", свое мнение, начинает соглашаться, поддакивать тем, в ком видит господина. Вот как папа объяснял мне, что такое мещанство как общественное явление. Он называет мещанами тех, для кого удобства выше чести.

ИСКРА: Честь — дворянское понятие. Мы ее не признаем.

ВИКА: Я хотела бы любить тебя, Искра, ты - самая лучшая девочка, какую я знаю. Но я не могу тебя любить, и не уверена, что когда-нибудь полюблю так, как хочу, потому что ты максималистка.

ИСКРА: Разве плохо быть максималисткой?

ВИКА: Нет, не плохо, и они, я убеждена, необходимы обществу. Но с ними очень трудно дружить, а любить их просто невозможно. Ты, пожалуйста, учти это, ты ведь будущая женщина.

ИСКРА: Да, конечно. Мне пора. Спасибо тебе… За Есенина.

ВИКА: Ты прости, что я это сказала, но я должна была сказать. Я тоже хочу говорить правду и только правду, как ты.

ИСКРА: Хочешь стать максималисткой, с которой трудно дружить? /насильственно улыбнулась/

ВИКА: Хочу, чтобы ты не ушла огорченной… А вот и папа! И ты никуда не уйдешь, потому что мы будем пить чай.

\

ВИКА: Мы с Искрой немного поспорили о счастье. Да так и не разобрались, кто прав.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Счастье иметь друга, который не, отречется от тебя в трудную минуту. А кто прав, кто виноват... Как вы думаете, девочки, каково высшее завоевание справедливости?

ИСКРА: Полное завоевание справедливости — наш Советский Союз.

Она часто употребляла общеизвестные фразы, но в ее устах они никогда не звучали банально. Искра пропускала их через себя, она истово верила, и поэтому любые заштампованные слова звучали искренне. И никто за столом не улыбнулся.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Пожалуй, это скорее завоевание социального порядка. А я говорю о презумпции невиновности. То есть об аксиоме, что человеку не надо доказывать, что он не преступник. Наоборот, органы юстиции обязаны доказать обществу, что данный человек совершил преступление.

ВИКА: Даже если он сознался в нем? 

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Даже когда он в этом клянется. Человек — очень сложное существо и подчас готов со всей искренностью брать на себя чужую вину. По слабости характера или, наоборот, по его силе, по стечению обстоятельств, из желания личным признанием облегчить наказание, а то и отвести глаза суда от более тяжкого преступления. Впрочем, извините меня, девочки, я, кажется, увлекся. А мне пора.

ВИКА: Поздно вернешься? 

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Ты уже будешь видеть сны.

 /закрыт занавес/

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Надень халат и выйди ко мне. Что это такое?

ИСКРА: Это? Это статья в стенгазету.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Кто тебя надоумил писать ее?

ИСКРА: Никто.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКВА: Искра, не ври, я устала.

ИСКРА: Я не вру, я написала сама. Я даже не знала, что напишу ее. Просто села и написала. По-моему, я хорошо написала, правда?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Кто рассказал тебе об этом?

ИСКРА: Леонид Сергеевич Люберецкий.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА:  Рефлексирующий интеллигент! Что он еще тебе наговорил?

ИСКРА: Ничего. То есть говорил, конечно. О справедливости, о том, что…

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Так вот. /резко повернулась/ Статьи ты не писала и писать не будешь. Никогда.

ИСКРА: Но ведь это несправедливо…

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Справедливо только то, что полезно обществу. Только это и справедливо, запомни!

ИСКРА: А как же человек? Человек вообще?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: А человека вообще нет. Нет! Есть гражданин, обязанный верить. Верить!

8 Сцена

/Зиночка выходит из-за занавеса, передразнивает родителей/

ЗИНА: Ты не маленькая, но это только так кажется.

ЗИНА: Ну почему, почему мне такое мученье! 

ЗИНА: Потому что ты садишься где попало и можешь застудиться.

ЗИНА: Не бунтуй, Зинаида. Мы не в Африке, надевай, что климатом положено.

ЗИНА:  Это мамой положено, а не климатом! Все девочки, как девочки, а я у вас как уродина.

/достаёт писать письмо/

ЗИНА: Юра, друг мой!... Друг мой Сережа!... Уважаемый друг и товарищ Артем! Не-а. Любимый Артём...

/выходит Артём. действо/

АРТЁМ: Это... Посидим немного? Или ты торопишься?

/действо/

АРТЁМ: Ну, что ты? Что? 

/услышала звуки из квартиры Люберецких/

ЗИНА: Подожди.

ЗИНА: Да отодвинься же! Пыхтишь, как бегемот, ничего из-за тебя не слышно.

АРТЁМ: Это... Ну и черт с ними.

ЗИНА: Тихо сиди! /вырвала руку/ Господи. Ну почему же так долго?

/ тени/

ВИКА: Папа! Папочка!.. Папа! Это неправда, неправда! Пустите меня! Папа! Папочка!

/затемнение/

/Оценивает увиденное/

ЗИНА: Это неправда! Неправда! Неправда!.. Искра!

/распахнут занавес/

/Зина вбегает в класс/

ЗИНА: У Вики Люберецкой отца арестовали.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что за крики?  Полякова, перестань разговаривать с Боковой, я все вижу и слышу.

ИСКРА: Значит, не все.

ЖОРА: Из Искры возгорелось пламя! 

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Продолжим урок. Ландыс, ты много вертишься, а следовательно, многое знаешь. Вот и изволь…

ИСКРА: Валентина Андроновна, разрешите мне выйти.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что с тобой? Ты нездорова?

ИСКРА: Да. Мне плохо, плохо!

/Все молчали. Артем встал/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Садись, Шефер. Ты же не можешь сопровождать Полякову туда, куда она побежала.

ЛЕНА: Я могу ее сопровождать.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что происходит? Нет, вы объясните: что это, заговор?

ЛЕНА: С моей подругой плохо. Разрешите мне пройти к ней, или я уйду без разрешения.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Ну иди. Все стали ужасно нервными. Не рано ли?

9 Сцена

/занавес закрыт, потом его открывает Вика/

ВИКА: Зачем вы пришли? Я не просила вас приходить.

АРТЁМ: Ты, это, не просила, а мы пришли. Мы верно сделали. Ты сама, это… потом скажешь.

ВИКА: Ну, проходите.

ЛЕНА: Ты уезжаешь?

ВИКА: Обыск. Садитесь; раз пришли.

ИСКРА: Во всех комнатах так? 

ВИКА: Они что-то искали. Помолчали.

ИСКРА: Так. За дело, ребята. Все убрать и расставить. Девочки — белье, мальчики — книги. Дружно, быстро и аккуратно!

ВИКА: Не надо. Ничего не надо.

ИСКРА: Нет, надо! Все должно быть, как было. И — как будет!

ЛЕНА: Ты написала тете?

ВИКА: Написала, но тетя не поможет. Будет только плакать и пить капли.

ЯНА: Как же ты одна?

ИСКРА: Ничего. Андрей Иванович приходил, Зинин папа. Хотел, чтобы я к ним перешла жить. Пока.

ИСКРА: Это же замечательно, это же…

ВИКА: Замечательно? Уйти отсюда — значит поверить, что папа и в самом деле преступник, А он ни в чем не виновен, он вернется, обязательно вернется, и я должна его ждать.

ИСКРА: Извини. Ты абсолютно права. Вика промолчала. Потом спросила, не глядя:

ВИКА: Почему вы пришли? Ну, почему?

ИСКРА: Мы пришли потому, что мы знаем Леонида Сергеевича и… и тоже уверены, что это ошибка. Это кошмарная ошибка, Вика, вот посмотришь.

ВИКА: Конечно, ошибка, я знаю. Он сам сказал мне на прощанье. И знаешь что? Я поставлю чай, а? Есть еще немного папиных любимых пирожных.

ИСКРА: А ты обедала?

ВИКА: Я чаю попью.

ИСКРА: Нет, это не годится, Зина, марш на кухню! Посмотри, что есть. Вика сегодня не ела ни крошечки.

ЗИНА: Я вкусненько приготовлю! — радостно закричала Зиночка.

ЗИНА: Ну, и замечательно, ну, и замечательно!  Все будет хорошо, вот посмотрите. Я предчувствую, что все будет хорошо!

ИСКРА: Ты завтра пойдешь в школу.

ВИКА: Хорошо.

ЛЕНА: Хочешь, я зайду за тобой? Мне по пути.

ВИКА: Спасибо.

ИСКРА: Дверь никому не открывай. 

СТАМЕСКИН: Где ты была?

ИСКРА: У Вики Люберецкой.

СТАМЕСКИН: Ну, знаешь… Знал, что ты ненормальная, но чтоб до самой маковки…

ИСКРА: Что ты бормочешь?

СТАМЕСКИН: А то, что Люберецкий этот — враг народа. Он за миллион чертежи нашего самолета фашистам продал. За миллион!

ИСКРА: Сашка, ты врешь, да? Ну, скажи, ну…

СТАМЕСКИН: Я точно знаю, поняла? А он меня на работу устраивал, на секретный завод. Личным звонком. Личным! И жду я, чтоб специально предупредить.

ИСКРА: О чем?  О чем ты хотел предупредить меня?

СТАМЕСКИН: Вот об этом. 

ИСКРА: Об этом? Спасибо. А Вика что продала? Какой самолет?

СТАМЕСКИН: Вика? При чем тут Вика?

ИСКРА: Вот именно, ни при чем. А Вика моя подруга. Ты хочешь, чтобы я предала ее? Даже если то, что ты сказал, правда, даже если это — ужасная правда. Вика ни в чем не виновата. Понимаешь, ни в чем! А ты…

СТАМЕСКИН: А что я?

ИСКРА: Ничего. Может быть, мне показалось. Иди домой, Саша.

СТАМЕСКИН: Искра…

ИСКРА: Я сказала, иди домой. Я хочу побыть одна. До свидания.

10 Сцена

/Андроновна ловит Искру при закрытом занавесе/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Где вы были вчера?

ИСКРА: У Вики Люберецкой.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Ты подговорила ребят пойти туда? Или Шефер?

ИСКРА: Предложила я, но ребята пошли сами.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Зачем? Зачем ты это предложила?

ИСКРА: Чтобы не оставлять человека в беде.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Она называет это бедой! 

ИСКРА: Значит, организовала субботник? Как благородно! А может быть, ты считаешь, что Люберецкий не преступник, а невинная жертва? Почему ты молчишь?

ИСКРА: Я все знаю.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Мы не будем делать выводов, учитывая твое безупречное поведение в прошлом. Но учти, Полякова. Завтра же проведешь экстренное комсомольское собрание.

ИСКРА: А повестка?\

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Необходимо решить комсомольскую судьбу Люберецкой. И вообще я считаю, что дочери врага народа не место в Ленинском комсомоле.

ИСКРА: Но за что? За что же? Вика же не виновата, что ее отец…

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Да, конечно. Конечно.

ИСКРА: Я не буду проводить этого собрания.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что ты сказала?

ИСКРА: Я не буду проводить собрания…

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Будешь...

/Валендра уходит/

ВИКА: Искра! Завтра понедельник...

ИСКРА: Я знаю

ВИКА: Может быть, я не приду на уроки. Но ты не волнуйся, все будет как надо.

ИСКРА: Значит, на собрании ты будешь?

ВИКА: Да, да, конечно.

11 Сцена

/занавес открывается/

Собирается класс. Все заходят, шумят

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Где Люберецкая?

ЗИНА: Еще не пришла.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Так я и знала! Коваленко, беги сейчас же за ней и тащи силой! Может, начнем пока?

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Тихо! Тихо, я сказала!

/Замолчали. Но замолчали, спрятав несогласие, а не отбросив его. Валентине Андроновне сегодня и этого было достаточно/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: А Люберецкая? Ну, что ты молчишь? Я спрашиваю: где Люберецкая?

ЗИНА: В морге.

12 Сцена

/занавес закрыт/

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Пора брать себя в руки. Искра.

ИСКРА: Конечно.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: В жизни будет много трагедий. Я знаю, что первая.

ИСКРА: Может быть, следует тренироваться жить?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Не язви, я говорю серьезно. И пытаюсь понять тебя.

ИСКРА: Я очень загадочная?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Искра!

ИСКРА: У меня имя — как выстрел. Прости мама, я больше не перебью.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Самоубийство — признак слабости, это известно тебе? Поэтому человечество исстари не уважает самоубийц.

ИСКРА: Даже Маяковского?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Прекратить!

ИСКРА: Прости, мама.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Сядь. Ты, конечно, пойдешь на похороны и… и это правильно. Друзьям надо отдавать последний долг. Но я категорически запрещаю устраивать панихиду. Ты слышишь? Категорически!

ИСКРА: Я не очень понимаю, что такое панихида в данном случае. Вика успела умереть комсомолкой, при чем же здесь панихида?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Искра, мы не хороним самоубийц за оградой кладбища, как это делали в старину. Но мы не поощряем слабовольных и слабонервных. Вот почему я настоятельно прошу… нет, требую, чтобы никаких речей и тому подобного. Или ты даешь мне слово, или я запру тебя в комнате и не пущу на похороны.

ИСКРА: Неужели ты сможешь сделать это, мама? 

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Да. Да. потому что мне небезразлично твое будущее.

ИСКРА: Мое будущее! Ах, мама, мама! Не ты ли учила меня, что лучшее будущее-это чистая совесть?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Совесть перед обществом, а не…

/Мать вдруг запнулась. Искра молча смотрела на нее, молча ждала, как закончится фраза, но пауза затягивалась/

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Ты единственное, что есть у меня, доченька. Единственное. Я плохая мать, но даже плохие матери мечтают о том, чтобы их дети были счастливы. Оставим этот разговор: ты умница, ты все поняла и… И иди спать. Иди, завтра у тебя очень тяжелый день.

13 Сцена

/открыт занавес, работает прожектор/

ИСКРА: Мы учились вместе с первого класса…

/немая сцена прощания/

/кто-то тихо говорит "Вика", "прощай" и т.п./

ИСКРА: Ах, Вика, Вика. Дорогая ты моя Вика…

АРТЁМ: Зарывать, что ли? 

ИСКРА:

До свиданья, друг мои, до свиданья.

Милый мои, ты у меня в груди.

Предназначенное расставанье

Обещает встречу впереди…

14 Сцена

/закрыт занавес, прожектор выключен/

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Встать! Ты устроила панихиду на кладбище? Ты?..

ИСКРА: Мама…

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Молчать! Я предупреждала! 

ИСКРА: Мама, подожди… Я очень люблю тебя, мама, но, если ты хоть раз, хоть один раз ударишь меня, я уйду навсегда.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Переоденься. Все переодень — чулки, белье. Ты насквозь мокрая. Пожалуйста.

ИСКРА: Хорошо.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Тебе тут открытка с почты.

/тени/

ВИКА: Дорогая Искра!

Когда ты будешь читать это письмо, мне уже не будет .больно, не будет горько и не будет стыдно. Я бы никому на свете не стала объяснять, почему я делаю то, что сегодня сделаю, но тебе я должна объяснить все, потому что ты — мой самый большой и единственный друг. И еще потому, что я однажды солгала тебе, сказав, что не люблю, а на самом деле я тебя очень люблю и всегда любила, еще с третьего класса, и всегда завидовала самую чуточку. Папа сказал, что в тебе строгая честность, когда ты с Зиной пришла к нам в первый раз и мы пили чай и говорили о Маяковском. И я очень обрадовалась, что у меня есть теперь такая подружка, и стала гордиться нашей дружбой и мечтать. Ну да не надо об этом: мечты мои не сбылись.

А пишу я не для того, чтобы объясниться, а для того, чтобы объяснить. Меня вызывали к следователю, и я знаю, в чем именно обвиняют папу. А я ему верю и не могу от него отказаться и не откажусь никогда, потому что мой папа честный человек, он сам мне сказал, а раз так, то как же я могу отказаться от него? И я все время об этом думаю — о вере в отцов — и твердо убеждена, что только так и надо жить. Если мы перестанем верить своим отцам, верить, что они честные люди, то мы очутимся в пустыне. Тогда ничего не будет, понимаешь, ничего. Пустота одна. Одна пустота останется, а мы сами перестанем быть людьми. Наверное, я плохо излагаю свои мысли, и ты, наверное, изложила бы их лучше, но я знаю одно: нельзя предавать отцов. Нельзя, иначе мы убьем сами себя, своих детей, свое будущее. Мы разорвем мир надвое, мы выроем пропасть между прошлым и настоящим, мы нарушим связь поколений, потому что нет на свете страшнее предательства, чем предательство своего отца.

Нет, я не струсила, Искра, что бы обо мне ни говорили, я не струсила. Я осталась комсомолкой и умираю комсомолкой, а поступаю так потому, что не могу отказаться от своего отца. Не могу и не хочу.

Уже понедельник, скоро начнется первый урок. А вчера я прощалась с вами и с Жоркой Ландысом, который давно был влюблен в меня, я это чувствовала. И поэтому поцеловалась в первый и последний раз в жизни. Сейчас упакую книги, отнесу их на почту и лягу спать. Я не спала ночь, да и предыдущую тоже не спала, и, наверное, усну легко. А книжки эти — тебе на память. Надписывать не хочу.

А мы с тобой ни разу не поцеловались. Ни разу! И я сейчас целую тебя за все прошлое и будущее.

Прощай, моя единственная подружка!

Твоя Вика Люберецкая.

15 Сцена

/открыт занавес/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Коваленко, кто тебе разрешил пересесть?

ЗИНА: Я… Мне никто не разрешал. Я думала…

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Немедленно сядь на свое место!

ЗИНА: Валентина Андроновна, раз Искра все равно не пришла, я…

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Без разговоров, Коваленко. Разговаривать будем, когда вас вызовут.

АРТЁМ: Значит, все же будем разговаривать? 

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Что за реплики, Шефер? На минутку забыл об отметке по поведению? Что такое, Коваленко? Ты стала плохо слышать?

ЗИНА: Валентина Андроновна, пожалуйста, позвольте мне сидеть сегодня с Боковой. То парта Вики и…

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Ах, вот в чем дело? Оказывается, вы намереваетесь устроить памятник? Как трогательно! Только вы забыли, что это школа, где нет места хлюпикам и истеричкам. И марш за свою парту. Живо!

ЗИНА: Не смейте… Не смейте говорить мне «ты». Никогда. Не смейте, слышите?…

ЛЕНА: А ведь вы не правы, Валентина Андроновна. Конечно, Коваленко тоже не защищаю, но и вы тоже.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Садись, Бокова! Я, кажется, сказала, чтобы ты села.

ЛЕНА: А я еще до этого сказала, что вы не правы. У нас Шефер, Остапчук да Ландыс уже усы бреют, а вы — будто мы дети. А мы не дети. Уж, пожалуйста, учтите это, что ли.

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Так. Уяснила. Кто еще считает себя взрослым?

/Вразнобой, подумав, — поднялся весь класс/

ВАЛЕНТИНА АНДРОНОВНА: Понятно. Садитесь. Мы сегодня почитаем сон Веры Павловны. Бокова, начинай…те. Можно сидя.

ЯНА: А Искра так и не пришла? Надо же сходить к ней! Немедленно и всем вместе. И уведем ее гулять.

16 Сцена

СТАМЕСКИН: Я за тобой. Я билеты в кино купил.

ИСКРА: Ты почему не был на кладбище?

СТАМЕСКИН: Не отпустили. Вот в кино и проверишь, мы всей бригадой идем. Свидетелей много.

ИСКРА: Только в кино мы не пойдем.

СТАМЕСКИН: Понимаю. Может, погуляем? Дождя нет, погода на «пять».

ИСКРА: А вчера был дождь. Цветы стали мокрыми и темнели на глазах.

СТАМЕСКИН: Черт дернул его с этим самолетом… Да одевайся же ты наконец!

ИСКРА: Саша, а ты точно знаешь, что он продал чертежи?

СТАМЕСКИН: Точно. У нас на заводе все знают.

ИСКРА: Как страшно!.. Понимаешь, я у них пирожные ела. И шоколадные конфеты. И все конечно же на этот миллион.

СТАМЕСКИН: А ты как думала? Ну, кто, кто может позволить себе каждый день пирожные есть?

ИСКРА: Как страшно! Куда пойдем? В парк?

СТАМЕСКИН: Надо не лезть на рожон.

ИСКРА: «Не лезть на рожон!» Сколько тебе лет, Стамескин? Сто?

СТАМЕСКИН: Дело не в том, сколько лет, а…

ИСКРА: Нет, в том!  Как удобно, когда все вокруг старики! Все будут держаться за свои больные печенки, все будут стремиться лишь бы дожить, а о том, чтобы просто жить, никому в голову не придет. Не-ет, все тихонечко доживать будут, аккуратненько доживать, послушно: как бы чего не вышло. Так это все — не для нас! Мы — самая молодая страна в мире, и не смей становиться стариком никогда!

СТАМЕСКИН: Это тебе Люберецкий растолковал? Ну, тогда помалкивай, поняла?

ИСКРА: Ты еще и трус к тому же?

СТАМЕСКИН: К чему это — к тому же?

ИСКРА: Плюс ко всему.

СТАМЕСКИН: Это, знаешь, слова все. Вы языками возите, "а" плюс "б", а мы работаем. Руками вот этими самыми богатства стране создаем. Мы…

СТАМЕСКИН: Искра!..

СТАМЕСКИН: Искорка, я пошутил. Я же дурака валяю, чтобы ты улыбнулась.

СТАМЕСКИН: Трус, говоришь, трус! Вот я и обиделся… Ты же все понимаешь, правда? Ты же у меня умная и… большая совсем. А мы все как дети. А мы большие уже, мы уже рабочий класс…

СТАМЕСКИН: Вот и хорошо. Вот и правильно. Ты умная, ты… В голове Искры гулко стучали кувалды, часто и глухо билось сердце. Но она собрала силы и сказала спокойно:

ИСКРА: Совсем как тогда, под лестницей. Только бежать мне теперь не к кому.

17 Сцена

/закрыт занавес/

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Надо ходить в школу, Искра. Надо заниматься делом, иначе ты без толку вымотаешь себя.

ИСКРА: Надо. Завтра пойду.

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: К горю трудно привыкнуть, я знаю. Нужно научиться расходоваться, чтобы хватило на всю жизнь.

ИСКРА: Значит, горя будет много?

ТОВАРИЩ ПОЛЯКОВА: Если останешься такой, как сейчас, — а я убеждена, что останешься. — горя будет достаточно. Есть натуры, которые впитывают горе обильнее, чем радость, а ты из их числа. Надо думать о будущем.

ИСКРА: О будущем. Какое оно, это будущее, мама?

18 Сцена

/все выходят через занавес/

ЛЕНА: Все входило в свою колею.

ЯНА: Валентина Андроновна стала изредка улыбаться классу, и кое-кто из класса — менее заметные, правда, — стали улыбаться ей, и та вежливость, которую с таким единодушием потребовал однажды 9 "Б", постепенно становилась вежливостью формальной.

АРТЁМ: Валентина Андроновна все чаще оговаривалась, сбивалась на привычное «ты», а если с некоторыми и не оговаривалась, то обозначала свое особое отношение особыми улыбками.

ЖОРА: Все входило в свою колею и должно было в конце концов войти. Все было естественно и нормально.

ЗИНА: Леонид Сергеевич вернулся домой!..

ВСЕ: Боже мой! Боже мой! Боже мой!

АРТЁМ: Тихо! Пошли. Мы должны быть настоящими. Настоящими, слышите?

ЗИНА: Куда? 

АРТЁМ: К нему. К Леониду Сергеевичу Люберецкому.

ЯНА: Стойте! Нам нельзя идти. Мы даже не знаем, где тетя Вики. Что мы скажем, если он спросит?

АРТЁМ: Вот это и скажем.

ЖОРА: Ну, Артем, ты железный.

/открывается занавес/

ИСКРА: Мы друзья Вики, — тихо сказала Искра, с трудом выговорив имя.

ЛЕНА: Мы хотели рассказать. Мы до последнего дня были вместе. А в воскресенье ездили в Сосновку.

АРТЁМ: Вы были на кладбище? 

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Да. Ограда голубая. Цветы. Куст хороший. Птицы склюют.

ЖОРА: Склюют.

ЛЕНА: Уходить надо. Мешаем.

АРТЁМ: Послушайте, это… нельзя так! Нельзя! Вика вас другим любила. И это… мы тоже. Нельзя так.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Что? Да, все не так. Все не так.

АРТЁМ: Не так?

АРТЁМ: Идите сюда, Леонид Сергеевич. Люберецкий не шевельнулся.

АРТЁМ: Идите, говорю! Жорка, помоги ему.

АРТЁМ: Смотрите. Все бы здесь и не уместились.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Милые вы мои. Милые мои ребятки… Они же замерзли! Позовите их, Искра.

ЗИНА: Я чай поставлю!  Можно?

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Поставьте, Зиночка.

ЛЮБЕРЕЦКИЙ: Какой тяжелый год! - Люберецкий

ЗИНА: Знаете почему? Потому что високосный. Следующий будет счастливым, вот увидите!

ИСКРА: Следующим был тысяча девятьсот сорок первый.