Концерт для души

Тамара Сергеевна Анисимова,

педагог, режиссер и балетмейстер

Концерт для души

Всему свое время, и время всякой вещи под небом:

время рождаться, и время умирать;

время насаждать, и время вырывать посаженное;

время убивать, и время врачевать;

время разрушать, и время строить;

время плакать, и время смеяться;

время сетовать, и время плясать;

время разбрасывать камни, и время собирать камни;

время обнимать, и время уклоняться от объятий;

время искать, и время терять;

время сберегать, и время бросать;

время раздирать, и время сшивать;

время молчать, и время говорить;

время любить, и время ненавидеть;

время войне, и время миру.

Ветхий завет. Книга Екклесиаста.

Быть иль не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться

И знать, что этим обрываешь цепь

Сердечных мук и тысячи лишений,

Присущих телу. Это ли не цель

Желанная? Скончаться. Сном забыться.

Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.

Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят?

Вот в чем разгадка. Вот что удлиняет

Несчастьям нашим жизнь на столько лет.

А то кто снес бы униженья века,

Неправду угнетателя, вельмож

Заносчивость, отринутое чувство,

Нескорый суд и более всего

Насмешки недостойных над достойным,

Когда так просто сводит все концы

Удар кинжала! Кто бы согласился,

Кряхтя, под ношей жизненной плестись,

Когда бы неизвестность после смерти,

Боязнь страны, откуда ни один

Не возвращался, не склоняла воли

Мириться лучше со знакомым злом,

Чем бегством к незнакомому стремиться!

Так всех нас в трусов превращает мысль

И вянет, как цветок, решимость наша

В бесплодье умственного тупика.

Так погибают замыслы с размахом,

Вначале обещавшие успех,

От долгих отлагательств. Но довольно!

Офелия! О радость! Помяни

Мои грехи в своих молитвах, нимфа.

В. Шекспир

Сверни с проезжей части в полу-

слепой проулок и, войдя

в костел, пустой об эту пору,

сядь на скамью и, погодя,

в ушную раковину Бога,

закрытую для шума дня,

шепни всего четыре слога:

- Прости меня.

Иосиф  Бродский

Неумолимые слова...
Окаменела Иудея,
И, с каждым мигом тяжелея,
Его поникла голова.

Стояли воины кругом
На страже стынущего тела;
Как венчик, голова висела
На стебле тонком и чужом.

И царствовал, и никнул Он,
Как лилия в родимый омут,
И глубина, где стебли тонут,
Торжествовала свой закон.

Осип  Мандельштам

Когда великое свершалось торжество,

И в муках на кресте кончалось божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и пресвятая дева,

   Стояли две жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Но у подножия теперь креста честнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим - поставлено на место жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К чему, скажите мне, хранительная стража? -

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? -

Иль мните важности придать царю царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

Христа, предавшего послушно плоть свою

Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

А. С. Пушкин

В хрустальном омуте какая крутизна!
За нас сиенские предстательствуют горы,
И сумасшедших скал колючие соборы
Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.

С висячей лестницы пророков и царей
Спускается орган, Святого Духа крепость,
Овчарок бодрый лай и добрая свирепость,
Овчины пастухов и посохи судей.

Вот неподвижная земля, и вместе с ней
Я христианства пью холодный горный воздух,
Крутое "Верую" и псалмопевца роздых,
Ключи и рубища апостольских церквей.

Какая линия могла бы передать
Хрусталь высоких нот в эфире укрепленном,
И с христианских гор в пространстве изумленном,
Как Палестрины песнь, нисходит благодать.

Осип Мандельштам

Отцы пустынники и жены непорочны,
Чтоб сердцем возлетать во области заочны,
Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,
Сложили множество божественных молитв;
Но ни одна из них меня не умиляет,
Как та, которую священник повторяет
Во дни печальные Великого поста;
Все чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

А. С. Пушкин

Как облаком сердце одето
И камнем прикинулась плоть,
Пока назначенье поэта
Ему не откроет Господь:

Какая-то страсть налетела,
Какая-то тяжесть жива;
И призраки требуют тела,
И плоти причастны слова.

Как женщины, жаждут предметы,
Как ласки, заветных имен.
Но тайные ловит приметы
Поэт, в темноту погружен.

Он ждет сокровенного знака,
На песнь, как на подвиг, готов:
И дышит таинственность брака
В простом сочетании слов.

Осип Мандельштам

В самом себе, как змей, таясь,

Вокруг себя, как плющ, виясь,—

Я подымаюсь над собою:

Себя хочу, к себе лечу,

Крылами темными плещу,

Расширенными над водою;

И, как испуганный орел,

Вернувшись, больше не нашел

Гнезда, сорвавшегося в бездну,—

Омоюсь молнии огнем

И, заклиная тяжкий гром,

В холодном облаке исчезну!

Осип Мандельштам

Здесь прихожане — дети праха

И доски вместо образов,

Где мелом — Себастьяна Баха

Лишь цифры значатся псалмов.

Разноголосица какая

В трактирах буйных и церквах,

А ты ликуешь, как Исайя,

О, рассудительнейший Бах!

Осип Мандельштам

Орфей, Эвридика, Гермес 
То были странные немыслимые копи душ. 
И, как немые жилы серебряной руды, 
они вились сквозь тьму. Между корнями 
ключом била кровь, которая течет к людям, – 
как куски тяжелого порфира во тьме. 
Больше ничего красного не было. 

Но были скалы 
и призрачные леса. Мосты над бездной 
и тот огромный серый тусклый пруд, 
что висел над своим таким далеким дном, 
как серое дождливое небо над пейзажем. 
А меж лугов, мягких и исполненных терпенья, 

виднелась бледная полоска единственной тропы, 
как длинная простыня, уложенная для отбелки. 

И по этой единственной тропе приближались они. 

Впереди – стройный человек в синей накидке, 
уставясь, в тупом нетерпеньи, прямо перед собой. 
Его шаги пожирали дорогу крупными кусками, 
не замедляя ход, чтоб их пережевать; руки висели, 
тяжелые и сжатые, из падающих складок ткани, 
уже не помня про легкую лиру, 
ту лиру, которая срослась с его левой рукой, 
как вьющаяся роза с веткой оливы. 
Казалось, его чувства раздвоились: 
ибо, покуда взор его, как пес, бежал впереди, 
поворачивался, возвращался и замирал, снова и снова, 
далекий и ждущий, на следующем повороте тропы, 
его слух тащился за ним, как запах. 
Ему казалось иногда, что слух тянулся 
обратно, чтоб услышать шаги тех двух других, 
которые должны следовать за ним на этом восхождении. 
Потом опять ничего позади не было слышно, 
только эхо его шагов и шорох накидки под ветром. 
Он, однако, убеждал себя, что они по-прежнему идут за ним; 
произносил эти слова вслух и слышал, как звук голоса замирает. 
Они вправду шли за ним, но эти двое 
шагали со страшащей легкостью. Если б он посмел 
хоть раз обернуться (если б только взгляд назад 
не означал разрушенья его предприятия, 
которое еще предстояло завершить), 
он бы обязательно увидел их, 
двух легконогих, следующих за ним в молчании: 

бог странствий и посланий дальних, 
дорожный шлем над горящими глазами, 
стройный посох в руке впереди, 
крылья легко трепещут у лодыжек, 
а в левой руке доверенная ему она. 

Она - возлюбленная столь, что из одной лиры 
родилось больше плача, чем от всех плакальщиц, 
что родился из плача целый мир, в котором 
вс_ снова было: леса и долы, 
дороги и селенья, поля и потоки и звери, 
а вокруг этого мира плача – вращалось, 
будто вокруг другой земли, солнце 
и целый молчаливый небосвод, полный звезд, 
небо плача с искаженными звездами, –
она, возлюбленная столь. 

Но рука об руку с этим богом теперь она шла, – 
ее шаги ограничивал длинный саван, – 
неуверенно, мягко и без нетерпенья. 
Укрытая в себя, как та, чей близок срок, 
не думала о человеке, что шел впереди, 
ни о пути, восходящему к жизни. 
Укрытая в себя, она блуждала. И ее смерть 
заполняла ее до краев. 
Полна, как фрукт сладостью и тьмой, 
была она своей огромной смертью, которая была так нова, 
что пока еще она ничего не понимала. 

Она обрела новую девственность 
и была неосязаемой; закрылся пол ее, 
как молодой цветок с приходом вечера, 
и ее бледные руки настолько отвыкли 
быть женой, что даже 
бесконечно легкое касание худощавого бога, 
когда он вел ее, 
смущало ее, как чрезмерная близость. 

Даже сейчас она уже была не та светловолосая женщина, 
чей образ когда-то отзывался в стихах поэта, 
уже не аромат и остров широкого ложа, 
уже не собственность идущего впереди. 
Она уже была распущена, как длинные волосы, 
и раздана на все стороны, как пролившийся дождь, 
и растрачена, как изобильные запасы. 

Она уже стала корнем. 

И когда внезапно 
бог ее остановил и, страдальчески 
воскликнув, произнес слова: "Он обернулся!" –
она ничего не поняла и тихо спросила: "Кто?" 

Но вдалеке, темный в ярком выходе, 
стоял некто, тот или иной, чье лицо 
было неразличимо. Стоял и видел, 
как на полоске тропы меж лугами, 
с печалью во взгляде, бог посланий 
молча повернулся, чтобы следовать за фигурой, 
уже идущей обратно по той же самой тропе, –
ее шаги ограничивал длинный саван, –
неуверенно, мягко и без нетерпенья.

Р. М. Рильке

Не всем я по душе, но я над каждым властно.
Борьбу добра и зла приемлю безучастно.
Я – радость и печаль, я – истина и ложь.
Какое дело мне, кто плох, а кто хорош.
Я – Время. Я хочу вас наделить крылами.
Мы сказочный полет свершаем ныне с вами
И вмиг перенеслись через шестнадцать лет,
Они ушли во тьму, но не исчез их след.
Игра и произвол – закон моей природы.
Я разрушаю вмиг, что создавалось годы,
И созидаю вновь. С начала бытия
От прихотей своих не отступало я.
Свидетель прошлого, всего, что стало былью,
Я настоящее покрою темной пылью,
И лучезарный круг свершающихся дней
Потомки назовут легендою моей.
И те, кому не жаль убить часы без дела,
Пускай останутся и ждут развязки смело.
А кто спешит к делам и ценит свой досуг,
Покиньте этот зал – советую как друг.

Вильям Шекспир

Она еще не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

Спокойно дышатъ моря груди,

Но, как безумный, свeтел день

И пeны блeдная сирень

В мутно-лазоревом сосудe.

Да обрeтут мои уста

Первоначальную нeмоту –

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста.

Останься пeной, Афродита,

И слово в музыку вернись,

И сердце сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито.

Осип Мандельштам

Возьмите слово за основу
И на огонь поставьте слово,
Возьмите мудрости щепоть,
Наивности большой ломоть,
Немного звёзд, немножко перца,
Кусок трепещущего сердца
И на конфорке мастерства
Прокипятите раз, и два,
И много-много раз всё это.

Теперь пишите! Но сперва
Родитесь всё-таки поэтом.

Раймон Кено

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.

Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Николай Гумилёв

Довольно! Пора мне забыть этот вздор,

Пора мне вернуться к рассудку!

Довольно с тобой, как искусный актер,

Я драму разыгрывал в шутку!

Расписаны были кулисы пестро,

Я так декламировал страстно,

И мантии блеск, и на шляпе перо,

И чувства - все было прекрасно.

Но вот, хоть уж сбросил я это тряпье,

Хоть нет театрального хламу,

Доселе болит еще сердце мое,

Как будто играю я драму.

И что я поддельною болью считал,

То боль оказалась живая -

О боже, я раненый насмерть играл,

Гладьятора смерть представляя!

Генрих Гейне

И женщина откидывала прядь со лба,

И тихо руки поднимала,

Чтоб всем и никому принадлежать,

И плоть её смеялась и стонала,

Переполняясь взорами толпы,

И горло в вороте, как лань в капкане

Дрожало. Воздух, желтый от желаний,

В напрягшиеся бился лбы.

И посреди Вселенной, среди лжи,

Паучьих мыслей, разговоров потных,

И глаз нелюбящих, и ртов бесплотных –

Плясала женщина, смеялась жизнь,

И телом её правила любовь,

Огромная для узенького тела,

И бледное лицо её летело от нас, от нас – и          

возвращалось вновь.

Катилось время криво, вкось и вспять;

Империи неслись во тьму развала.

… А женщина откидывала прядь

И медленные руки поднимала.

Нина Габриэлян

Мерцая желтым язычком,
Свеча все больше оплывает.
Вот так и мы с тобой живем
Душа горит и тело тает.

Арсений Тарковский

Я узнаю — зачем? — когда кончится Время —
И я перестану гадать — зачем.
В школе неба пойму — Учителю внемля —
Каждой муки причину и зачин.

Эмили Дикинсон

Каждый выбирает для себя

Женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает по себе

Слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает по себе

Щит и латы, посох и заплаты.

Меру окончательной расплаты

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает для себя.

Выбираю тоже, как умею.

Ни к кому претензий не имею:

Каждый выбирает для себя.

Юрий Левитанский

Работа в виде ветра 
влетает в полую трубу. 
Труба поёт ленивым голосом. 
Мы слушаем вой труб. 
И наше тело вдруг легчает 
в красивый ветер переходят; 
мы вдруг становимся двойными: 
направо ручка — 
налево ручка, 
направо ножка — 
налево ножка, 
бока и уши и глаза и плечи 
нас граничат с остальными. 
Точно рифмы наши грани 
остриём блестят стальным.

Даниил Хармс

У поэта соперников нету -

Ни на улице и не в судьбе,

И когда он кричит всему свету,

Это он не о вас - о себе.

Ручки тонкие к небу возносит,

Жизнь и силы по капле губя.

Догорает, прощения просит.

Это он не за вас - за себя.

Но когда достигает предела

И душа отлетает во тьму -

Поле пройдено, кончено дело.

Вам решать - для кого и кому.

То ли мёд, то ли сладкая чаша,

То ли адский огонь, то ли храм...

Всё, что было его, - нынче ваше.

Всё - для вас. Посвящается вам.

Булат Окуджава