Репертуар театральной студии

Не смейте забывать учителей.

Не смейте забывать учителей.
Они о нас тревожатся и помнят.
И в тишине задумавшихся комнат
Ждут наших возвращений и вестей.

Им не хватает этих встреч нечастых.
И, сколько бы ни миновало лет,
Случается учительское счастье
Из наших ученических побед.

А мы порой так равнодушны к ним:
Под Новый Год не шлём им поздравлений.
А в суете иль попросту из лени
Не пишем, не заходим, не звоним.

Они нас ждут. Они следят за нами
И радуются всякий раз за тех,
Кто снова где-то выдержал экзамен
На мужество, на честность, на успех.

Не смейте забывать учителей.

Пусть будет жизнь достойна их усилий.
Учителями славится Россия.
Ученики приносят славу ей.
Не смейте забывать учителей!

Андрей Дементьев

Вступление к поэме «Медный всадник»

На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел. Пред ним широко

Река неслася; бедный челн

По ней стремился одиноко.

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел.

       И думал он:

Отсель грозить мы будем шведу,

Здесь будет город заложен

На зло надменному соседу.

Природой здесь нам суждено

В Европу прорубить окно,(1)

Ногою твердой стать при море.

Сюда по новым им волнам

Все флаги в гости будут к нам,

И запируем на просторе.

Прошло сто лет, и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво;

Где прежде финский рыболов,

Печальный пасынок природы,

Один у низких берегов

Бросал в неведомые воды

Свой ветхой невод, ныне там

По оживленным берегам

Громады стройные теснятся

Дворцов и башен; корабли

Толпой со всех концов земли

К богатым пристаням стремятся;

В гранит оделася Нева;

Мосты повисли над водами;

Темно-зелеными садами

Ее покрылись острова,

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова.

Люблю тебя, Петра творенье,

Люблю твой строгий, стройный вид,

Невы державное теченье,

Береговой ее гранит,

Твоих оград узор чугунный,

Твоих задумчивых ночей

Прозрачный сумрак, блеск безлунный,

Когда я в комнате моей

Пишу, читаю без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла,

И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса(2).

Люблю зимы твоей жестокой

Недвижный воздух и мороз,

Бег санок вдоль Невы широкой,

Девичьи лица ярче роз,

И блеск, и шум, и говор балов,

А в час пирушки холостой

Шипенье пенистых бокалов

И пунша пламень голубой.

Люблю воинственную живость

Потешных Марсовых полей,

Пехотных ратей и коней

Однообразную красивость,

В их стройно зыблемом строю

Лоскутья сих знамен победных,

Сиянье шапок этих медных,

На сквозь простреленных в бою.

Люблю, военная столица,

Твоей твердыни дым и гром,

Когда полнощная царица

Дарует сына в царской дом,

Или победу над врагом

Россия снова торжествует,

Или, взломав свой синий лед,

Нева к морям его несет

И, чуя вешни дни, ликует.

Красуйся, град Петров, и стой

Неколебимо как Россия,

Да умирится же с тобой

И побежденная стихия;

Вражду и плен старинный свой

Пусть волны финские забудут

И тщетной злобою не будут

Тревожить вечный сон Петра!

А. С. Пушкин

Странный город

Санкт-Петербург - гранитный город,

Взнесенный Словом над Невой,

Где небосвод давно распорот

Адмиралтейскою иглой!

Как явь, вплелись в твои туманы

Виденья двухсотлетних снов,

О, самый призрачный и странный

Из всех российских городов!

Недаром Пушкин и Растрелли,

Сверкнувши молнией в веках,

Так титанически воспели

Тебя в граните и в стихах.

И майской ночью в белом дыме,

И в завываньи зимних пург

Ты всех прекрасней, несравнимый

Блистательный Санкт-Петербург!

Николай Агнивцев

* * *

О радость! — Муза! дай мне лиру, 
Да вновь Суворова пою! 
Как слышан гром за громом миру, 
Да слышит всяк так песнь мою!.. 
Идет в веселии геройском
И тихим манием руки, 
Повелевает сильным войском, 
Сзывает вкруг себя полки.

Г.Р.Державин

Отрывок из поэмы «Евгений Онегин»

Театр уж полон; ложи блещут;

Партер и кресла, всё кипит;

В райке нетерпеливо плещут,

И, взвившись, занавес шумит.

Блистательна, полувоздушна,

Смычку волшебному послушна,

Толпою нимф окружена,

Стоит Истомина; она,

Одной ногой касаясь пола,

Другою медленно кружит,

И вдруг прыжок, и вдруг летит,

Летит, как пух от уст Эола;

То стан совьет, то разовьет,

И быстрой ножкой ножку бьет.

А. С. Пушкин

Играем  Хармса…

Врун

      - Вы знаете?
      Вы знаете?
      Вы знаете?
      Вы знаете?
Ну, конечно, знаете!
Ясно, что вы знаете!
      Несомненно,
      Несомненно,
Несомненно знаете!

- Нет! Нет! Нет! Нет!
Мы не знаем ничего,
Не слыхали ничего,
Не слыхали, не видали
И не знаем
Ничего!

- А вы знаете, что У?
А вы знаете, что ПА?
А вы знаете, что ПЫ?
Что у папы моего
Было сорок сыновей?
Было сорок здоровенных -
И не двадцать,
И не тридцать,-
Ровно сорок сыновей!

- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Еще двадцать,
Еще тридцать,
Ну еще туда-сюда,
А уж сорок,
Ровно сорок,-
Это просто ерунда!

- А вы знаете, что СО?
А вы знаете, что БА?
А вы знаете, что КИ?
Что собаки-пустолайки
Научилися летать?
Научились точно птицы,-
Не как звери,
Не как рыбы,-
Точно ястребы летать!

- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, как звери,
Ну, как рыбы,
Ну еще туда-сюда,
А как ястребы,
Как птицы,-
Это просто ерунда!

- А вы знаете, что НА?
А вы знаете, что НЕ?
А вы знаете, что БЕ?
Что на небе
Вместо солнца
Скоро будет колесо?
Скоро будет золотое -
Не тарелка,
Не лепешка,-
А большое колесо!

- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, тарелка,
Ну, лепешка,
Ну еще туда-сюда,
А уж если колесо -
Это просто ерунда!

- А вы знаете, что ПОД?
А вы знаете, что МО?
А вы знаете, что РЕМ?
Что под морем-океаном
Часовой стоит с ружьем?

- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, с дубинкой,
Ну, с метелкой,
Ну еще туда-сюда,
А с заряженным ружьем -
Это просто ерунда!

- А вы знаете, что ДО?
А вы знаете, что НО?
А вы знаете, что СА?
Что до носа
Ни руками,
Ни ногами
Не достать,
Что до носа
Ни руками,
Ни ногами
Не доехать,
Не допрыгать,
Что до носа
Не достать!

- Ну! Ну! Ну! Ну!
Врешь! Врешь! Врешь! Врешь!
Ну, доехать,
Ну, допрыгать,
Ну еще туда-сюда,
А достать его руками -
Это
Просто
Ерунда!

Д. И. Хармс

Весёлые чижи

Жили в квартире
Сорок четыре
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж-судомойка,
   Чиж-поломойка,
   Чиж-огородник,
   Чиж-водовоз,
   Чиж за кухарку,
   Чиж за хозяйку,
   Чиж на посылках,
   Чиж-трубочист.

Печку топили,
Кашу варили,
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж с поварешкой,
   Чиж с кочережкой,
   Чиж с коромыслом,
   Чиж с решетом,
   Чиж накрывает,
   Чиж созывает,
   Чиж разливает,
   Чиж раздает.

Кончив работу,
Шли на охоту
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж на медведя,
   Чиж на лисицу,
   Чиж на тетерку,
   Чиж на ежа,
   Чиж на индюшку,
   Чиж на кукушку,
   Чиж на лягушку,
   Чиж на ужа.

После охоты
Брались за ноты
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Дружно играли:
   Чиж на рояле,
   Чиж на цимбале,
   Чиж на трубе,
   Чиж на тромбоне,
   Чиж на гармони,
   Чиж на гребенке,
   Чиж на губе!

Ездили всем домом
К зябликам знакомым
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж на трамвае,
   Чиж на моторе,
   Чиж на телеге,
   Чиж на возу,
   Чиж в таратайке,
   Чиж на запятках,
   Чиж на оглобле,
   Чиж на дуге!

Спать захотели,
Стелят постели,
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж на кровати,
   Чиж на диване,
   Чиж на корзине,
   Чиж на скамье,
   Чиж на коробке,
   Чиж на катушке,
   Чиж на бумажке,
   Чиж на полу.

Лежа в постели,
Дружно свистели
Сорок четыре
Веселых чижа:
   Чиж - трити-тити,
   Чиж - тирли-тирли,
   Чиж - дили-дили,
   Чиж - ти-ти-ти,
   Чиж - тики-тики,
   Чиж - тики-рики,
   Чиж - тюти-люти,
   Чиж - тю-тю-тю!

Д. И. Хармс

Иван Иваныч самовар 

Иван Иваныч Самовар
Был пузатый самовар,
Трехведёрный самовар.

В нем качался кипяток,
Пыхал паром кипяток,
Разъярённый кипяток;

Лился в чашку через кран,
Через дырку прямо в кран,
Прямо в чашку через кран.

Утром рано подошел,
К самовару подошел,
Дядя Петя подошел.

Дядя Петя говорит:
«Дай-ка выпью, говорит,
Выпью чаю», говорит.

К самовару подошла,
Тетя Катя подошла,
Со стаканом подошла.

Тетя Катя говорит:
«Я, конечно, говорит,
Выпью тоже», говорит.

Вот и дедушка пришел,
Очень старенький пришел,
В туфлях дедушка пришел.

Он зевнул и говорит:
«Выпить разве, говорит,
Чаю разве», говорит.

Вот и бабушка пришла,
Очень старая пришла,
Даже с палочкой пришла.

И подумав говорит:
«Что-ли, выпить, говорит,
Что-ли, чаю», говорит.

Вдруг девчонка прибежала,
К самовару прибежала —
Это внучка прибежала.

«Наливайте!— говорит,
Чашку чая, говорит,
Мне послаще», говорит.

Тут и Жучка прибежала,
С кошкой Муркой прибежала,
К самовару прибежала,

Чтоб им дали с молоком,
Кипяточку с молоком,
С кипяченым молоком.

Вдруг Сережа приходил,
Всех он позже приходил,
Неумытый приходил.

«Подавайте!— говорит,
Чашку чая, говорит,
Мне побольше», говорит.

Наклоняли, наклоняли,
Наклоняли самовар,
Но оттуда выбивался
Только пар, пар, пар.

Наклоняли самовар,
Будто шкап, шкап, шкап,
Но оттуда выходило
Только кап, кап, кап.

Самовар Иван Иваныч!
На столе Иван Иваныч!
Золотой Иван Иваныч!

Кипяточку не дает,
Опоздавшим не дает,
Лежебокам не дает.

                  всё
Д. И. Хармс

Коловратность

Собака Кошку съела,
Собаку съел Медведь,
Медведя — зевом — Лев принудил умереть,
Сразити Льва рука Охотничья умела,
Охотника ужалила Змея,
Змею загрызла Кошка.
Сия
Вкруг около дорожка,
А мысль моя,
И видно нам неоднократно,
Что всё на свете коловратно.

А. П. Сумароков

Заяцъ и Черепаха

Бежати въ запуски со зайцомъ черепаха, 
Къ Москве реке съ Невы, 
Изъ Петербурга до Москвы, 
Хотела, и кладутъ большой они закладъ. 
И потащилася со всемъ она содомомъ: 
Со брюхомъ, со спиной и съ домомъ. 
А заяцъ мыслитъ такъ: лишъ только захочу; 
Я дуру облечу: 
Пускай она тащится, 
И выиграть закладъ оскаля зубы тщится: 
А я победу получу, 
Закладикъ ухвачу, 
И етой госпоже въ Москве похахочу. 
Три месяца прошло: а можетъ быть и боле; 
Пора и зайцу въ поле: 
Не время ужъ лежать; 
Пора бежать: 
Пришли часы побудки; 
Бежитъ, и въ сутки 
Далеко за Невой рекой: 
А именно въ Тверской уже ямской: 
А та 
Дни съ три уже прошла Тверскія ворота.

А. П. Сумароков

«Муха»

Бык с плугом на покой тащился по трудах,

А Муха у него сидела на рогах,

И Муху же они дорогой повстречали.

«Откуда ты, сестра?» — от этой был вопрос,

А та, поднявши нос,

В ответ ей говорит: «Откуда? — мы пахали!»

От басни завсегда

Нечаянно дойдешь до были.

Случалось ли подчас вам слышать, господа:

«Мы сбили! Мы решили!»

И. И. Дмитриев

Мартышка и Очки

Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки.
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмёт, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
«Тьфу пропасть! — говорит она, — и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак:
Всё про Очки лишь мне налгали;
А проку на-волос нет в них».
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.

К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее ещё и гонит.

И. А. Крылов

Бородино

- Скажи-ка, дядя, ведь не даром

Москва, спаленная пожаром,

        Французу отдана?

Ведь были ж схватки боевые,

Да, говорят, еще какие!

Недаром помнит вся Россия

        Про день Бородина!

- Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя:

        Богатыри - не вы!

Плохая им досталась доля:

Немногие вернулись с поля...

Не будь на то господня воля,

        Не отдали б Москвы!

Мы долго молча отступали,

Досадно было, боя ждали,

        Ворчали старики:

"Что ж мы? на зимние квартиры?

Не смеют, что ли, командиры

Чужие изорвать мундиры

        О русские штыки?"

И вот нашли большое поле:

Есть разгуляться где на воле!

        Построили редут.

У наших ушки на макушке!

Чуть утро осветило пушки

И леса синие верхушки -

        Французы тут как тут.

Забил заряд я в пушку туго

И думал: угощу я друга!

        Постой-ка, брат мусью!

Что тут хитрить, пожалуй к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

        За родину свою!

Два дня мы были в перестрелке.

Что толку в этакой безделке?

        Мы ждали третий день.

Повсюду стали слышны речи:

"Пора добраться до картечи!"

И вот на поле грозной сечи

        Ночная пала тень.

Прилег вздремнуть я у лафета,

И слышно было до рассвета,

        Как ликовал француз.

Но тих был наш бивак открытый:

Кто кивер чистил весь избитый,

Кто штык точил, ворча сердито,

        Кусая длинный ус.

И только небо засветилось,

Все шумно вдруг зашевелилось,

        Сверкнул за строем строй.

Полковник наш рожден был хватом:

Слуга царю, отец солдатам...

Да, жаль его: сражен булатом,

        Он спит в земле сырой.

И молвил он, сверкнув очами:

"Ребята! не Москва ль за нами?

        Умремте же под Москвой,

Как наши братья умирали!"

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

        Мы в Бородинский бой.

Ну ж был денек! Сквозь дым летучий

Французы двинулись, как тучи,

        И всё на наш редут.

Уланы с пестрыми значками,

Драгуны с конскими хвостами,

Все промелькнули перед нам,

        Все побывали тут.

Вам не видать таких сражений!..

Носились знамена, как тени,

        В дыму огонь блестел,

Звучал булат, картечь визжала,

Рука бойцов колоть устала,

И ядрам пролетать мешала

        Гора кровавых тел.

Изведал враг в тот день немало,

Что значит русский бой удалый,

        Наш рукопашный бой!..

Земля тряслась - как наши груди,

Смешались в кучу кони, люди,

И залпы тысячи орудий

        Слились в протяжный вой...

Вот смерклось. Были все готовы

Заутра бой затеять новый

        И до конца стоять...

Вот затрещали барабаны -

И отступили бусурманы.

Тогда считать мы стали раны,

        Товарищей считать.

Да, были люди в наше время,

Могучее, лихое племя:

        Богатыри - не вы.

Плохая им досталась доля:

Немногие вернулись с поля.

Когда б на то не божья воля,

        Не отдали б Москвы!

М. Ю. Лермонтов

Отрывок из поэмы «Василий Тёркин»

Рассказать бы вам, ребята,

Хоть не верь глазам своим,

Как немецкого солдата

В двух шагах видал живым,

Подходил он в чем-то белом,

Наклонившись от огня,

И как будто дело делал:

Шел ко мне - убить меня.

В этот ровик, точно с печки,

Стал спускаться на заду...

Теркин, друг, не дай осечки.

Пропадешь, - имей в виду.

За секунду до разрыва,

Знать, хотел подать пример;

Прямо в ровик спрыгнул живо

В полушубке офицер.

И поднялся незадетый,

Цельный. Ждем за косяком,

Офицер - из пистолета,

Теркин - в мягкое - штыком.

Сам присел, присел тихонько.

Повело его легонько.

Тронул правое плечо.

Ранен. Мокро. Горячо.

И рукой коснулся пола;

Кровь, - чужая иль своя?

Тут как даст вблизи тяжелый,

Аж подвинулась земля!

Вслед за ним другой ударил,

И темнее стало вдруг.

"Это - наши, - понял парень, -

Наши бьют, - теперь каюк".

Оглушенный тяжким гулом,

Теркин никнет головой.

Тула, Тула, что ж ты, Тула,

Тут же свой боец живой.

Он сидит за стенкой дзота,

Кровь течет, рукав набряк.

Тула, Тула, неохота

Помирать ему вот так.

На полу в холодной яме

Неохота нипочем

Гибнуть с мокрыми ногами,

Со своим больным плечом.

Жалко жизни той, приманки,

Малость хочется пожить,

Хоть погреться на лежанке,

Хоть портянки просушить...

Теркин сник. Тоска согнула.

Тула, Тула... Что ж ты, Тула?

Тула, Тула. Это ж я...

Тула... Родина моя!.. 

Александр Трифонович Твардовский

Сын артиллериста

Был у майора Деева

Товарищ — майор Петров,

Дружили еще с гражданской,

Еще с двадцатых годов.

Вместе рубали белых

Шашками на скаку,

Вместе потом служили

В артиллерийском полку.

А у майора Петрова

Был Ленька, любимый сын,

Без матери, при казарме,

Рос мальчишка один.

И если Петров в отъезде,—

Бывало, вместо отца

Друг его оставался

Для этого сорванца.

Вызовет Деев Леньку:

— А ну, поедем гулять:

Сыну артиллериста

Пора к коню привыкать!—

С Ленькой вдвоем поедет

В рысь, а потом в карьер.

Бывало, Ленька спасует,

Взять не сможет барьер,

Свалится и захнычет.

— Понятно, еще малец!—

Деев его поднимет,

Словно второй отец.

Подсадит снова на лошадь:

— Учись, брат, барьеры брать!

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!—

Такая уж поговорка

У майора была.

Прошло еще два-три года,

И в стороны унесло

Деева и Петрова

Военное ремесло.

Уехал Деев на Север

И даже адрес забыл.

Увидеться — это б здорово!

А писем он не любил.

Но оттого, должно быть,

Что сам уж детей не ждал,

О Леньке с какой-то грустью

Часто он вспоминал.

Десять лет пролетело.

Кончилась тишина,

Громом загрохотала

Над родиною война.

Деев дрался на Севере;

В полярной глуши своей

Иногда по газетам

Искал имена друзей.

Однажды нашел Петрова:

«Значит, жив и здоров!»

В газете его хвалили,

На Юге дрался Петров.

Потом, приехавши с Юга,

Кто-то сказал ему,

Что Петров, Николай Егорыч,

Геройски погиб в Крыму.

Деев вынул газету,

Спросил: «Какого числа?»—

И с грустью понял, что почта

Сюда слишком долго шла...

А вскоре в один из пасмурных

Северных вечеров

К Дееву в полк назначен

Был лейтенант Петров.

Деев сидел над картой

При двух чадящих свечах.

Вошел высокий военный,

Косая сажень в плечах.

В первые две минуты

Майор его не узнал.

Лишь басок лейтенанта

О чем-то напоминал.

— А ну, повернитесь к свету,—

И свечку к нему поднес.

Все те же детские губы,

Тот же курносый нос.

А что усы — так ведь это

Сбрить!— и весь разговор.

— Ленька?— Так точно, Ленька,

Он самый, товарищ майор!

— Значит, окончил школу,

Будем вместе служить.

Жаль, до такого счастья

Отцу не пришлось дожить.—

У Леньки в глазах блеснула

Непрошеная слеза.

Он, скрипнув зубами, молча

Отер рукавом глаза.

И снова пришлось майору,

Как в детстве, ему сказать:

— Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!—

Такая уж поговорка

У майора была.

А через две недели

Шел в скалах тяжелый бой,

Чтоб выручить всех, обязан

Кто-то рискнуть собой.

Майор к себе вызвал Леньку,

Взглянул на него в упор.

— По вашему приказанью

Явился, товарищ майор.

— Ну что ж, хорошо, что явился.

Оставь документы мне.

Пойдешь один, без радиста,

Рация на спине.

И через фронт, по скалам,

Ночью в немецкий тыл

Пройдешь по такой тропинке,

Где никто не ходил.

Будешь оттуда по радио

Вести огонь батарей.

Ясно?— Так точно, ясно.

— Ну, так иди скорей.

Нет, погоди немножко.—

Майор на секунду встал,

Как в детстве, двумя руками

Леньку к себе прижал:—

Идешь на такое дело,

Что трудно прийти назад.

Как командир, тебя я

Туда посылать не рад.

Но как отец... Ответь мне:

Отец я тебе иль нет?

— Отец,— сказал ему Ленька

И обнял его в ответ.

— Так вот, как отец, раз вышло

На жизнь и смерть воевать,

Отцовский мой долг и право

Сыном своим рисковать,

Раньше других я должен

Сына вперед посылать.

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!—

Такая уж поговорка

У майора была.

— Понял меня?— Все понял.

Разрешите идти?— Иди!—

Майор остался в землянке,

Снаряды рвались впереди.

Где-то гремело и ухало.

Майор следил по часам.

В сто раз ему было б легче,

Если бы шел он сам.

Двенадцать... Сейчас, наверно,

Прошел он через посты.

Час... Сейчас он добрался

К подножию высоты.

Два... Он теперь, должно быть,

Ползет на самый хребет.

Три... Поскорей бы, чтобы

Его не застал рассвет.

Деев вышел на воздух —

Как ярко светит луна,

Не могла подождать до завтра,

Проклята будь она!

Всю ночь, шагая как маятник,

Глаз майор не смыкал,

Пока по радио утром

Донесся первый сигнал:

— Все в порядке, добрался.

Немцы левей меня,

Координаты три, десять,

Скорей давайте огня!—

Орудия зарядили,

Майор рассчитал все сам,

И с ревом первые залпы

Ударили по горам.

И снова сигнал по радио:

— Немцы правей меня,

Координаты пять, десять,

Скорее еще огня!

Летели земля и скалы,

Столбом поднимался дым,

Казалось, теперь оттуда

Никто не уйдет живым.

Третий сигнал по радио:

— Немцы вокруг меня,

Бейте четыре, десять,

Не жалейте огня!

Майор побледнел, услышав:

Четыре, десять — как раз

То место, где его Ленька

Должен сидеть сейчас.

Но, не подавши виду,

Забыв, что он был отцом,

Майор продолжал командовать

Со спокойным лицом:

«Огонь!»— летели снаряды.

«Огонь!»— заряжай скорей!

По квадрату четыре, десять

Било шесть батарей.

Радио час молчало,

Потом донесся сигнал:

— Молчал: оглушило взрывом.

Бейте, как я сказал.

Я верю, свои снаряды

Не могут тронуть меня.

Немцы бегут, нажмите,

Дайте море огня!

И на командном пункте,

Приняв последний сигнал,

Майор в оглохшее радио,

Не выдержав, закричал:

— Ты слышишь меня, я верю:

Смертью таких не взять.

Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать.

Никто нас в жизни не может

Вышибить из седла!—

Такая уж поговорка

У майора была.

В атаку пошла пехота —

К полудню была чиста

От убегавших немцев

Скалистая высота.

Всюду валялись трупы,

Раненый, но живой

Был найден в ущелье Ленька

С обвязанной головой.

Когда размотали повязку,

Что наспех он завязал,

Майор поглядел на Леньку

И вдруг его не узнал:

Был он как будто прежний,

Спокойный и молодой,

Все те же глаза мальчишки,

Но только... совсем седой.

Он обнял майора, прежде

Чем в госпиталь уезжать:

— Держись, отец: на свете

Два раза не умирать.

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!—

Такая уж поговорка

Теперь у Леньки была...

Вот какая история

Про славные эти дела

На полуострове Среднем

Рассказана мне была.

А вверху, над горами,

Все так же плыла луна,

Близко грохали взрывы,

Продолжалась война.

Трещал телефон, и, волнуясь,

Командир по землянке ходил,

И кто-то так же, как Ленька,

Шел к немцам сегодня в тыл.

К. М. Симонов

«Нам от тебя теперь не оторваться...»

Нам от тебя теперь не оторваться.

Одною небывалою борьбой,

Одной неповторимою судьбой

Мы все отмечены. Мы — ленинградцы.

Нам от тебя теперь не оторваться:

Куда бы нас ни повела война —

Твоею жизнию душа полна

И мы везде и всюду — ленинградцы.

Нас по улыбке узнают: нечастой,

Но дружелюбной, ясной и простой.

По вере в жизнь. По страшной жажде

                                  счастья.

По доблестной привычке трудовой.

Мы не кичимся буднями своими:

Наш путь угрюм и ноша нелегка,

Но знаем, что завоевали имя,

Которое останется в веках.

Да будет наше сумрачное братство

Отрадой мира лучшею — навек,

Чтоб даже в будущем по ленинградцам

Равнялся самый смелый человек.

Да будет сердце счастьем озаряться

У каждого, кому проговорят:

— Ты любишь так, как любят

                          ленинградцы...

Да будет мерой чести Ленинград.

Да будет он любви бездонной мерой

И силы человеческой живой,

Чтоб в миг сомнения,

                    как символ веры,

Твердили имя верное его.

Нам от него теперь не оторваться:

Куда бы нас ни повела война —

Его величием

            душа полна,

И мы везде и всюду — ленинградцы.

О. Ф. Берггольц

Ладожский лед

Страшный путь!

           На тридцатой,

                      последней версте

Ничего не сулит хорошего.

Под моими ногами

               устало

                    хрустеть

Ледяное,

      ломкое

           крошево.

Страшный путь!

            Ты в блокаду меня ведешь,

Только небо с тобой,

                 над тобой

                        высоко.

И нет на тебе

           никаких одёж:

Гол как сокол

Страшный путь!

           Ты на пятой своей версте

Потерял

      для меня конец,

И ветер устал

           над тобой свистеть,

И устал

      грохотать

              свинец...

- Почему не проходит над Ладогой

                              мост?! -

Нам подошвы

         невмочь

              ото льда

                     оторвать.

Сумасшедшие мысли

                буравят

                      мозг:

Почему на льду не растет трава?!

Самый страшный путь

                 из моих путей!

На двадцатой версте

                как я мог идти!

Шли навстречу из города

                     сотни

                         детей...

Сотни детей!..

           Замерзали в пути...

Одинокие дети

           на взорванном льду -

Эту теплую смерть

              распознать не могли они сами

И смотрели на падающую звезду

Непонимающими глазами.

Мне в атаках не надобно слова "вперед",

Под каким бы нам

              ни бывать огнем -

У меня в зрачках

              черный

                  ладожский

                          лед,

Ленинградские дети

                лежат

                   на нем.

А. Межиров

***

Сотый день

Вместо супа - бурда из столярного клея,
Вместо чая - заварка сосновой хвои.
Это б всё ничего, только руки немеют,
Только ноги становятся вдруг не твои.

Только сердце внезапно сожмётся, как ёжик,
И глухие удары пойдут невпопад...
Сердце! Надо стучать, если даже не можешь.
Не смолкай! Ведь на наших сердцах - Ленинград.

Бейся, сердце! Стучи, несмотря на усталость,
Слышишь: город клянётся, что враг не пройдёт!
...Сотый день догорал. Как потом оказалось,
Впереди оставалось ещё восемьсот.

Юрий Воронов

***

В блокадных днях мы так и не узнали

В блокадных днях мы так и не узнали:
Меж юностью и детством где черта?..
Нам в сорок третьем выдали медали
И только в сорок пятом - паспорта.

Юрий Воронов

Ну что с того, что я там был...

Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.

(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лед —
я в нем, как мушка в янтаре.)

Но что с того, что я там был.
Я все избыл. Я все забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.

(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)

Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл.
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне —
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.

(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.)

Но что с того, что я там был!..

Юрий Левитанский

Помните! Через века́, через года…

Помните!
Через века́,
       через года, —
помните!
О тех,
кто уже не придёт
              никогда, —
помните!

Не плачьте!
В горле
     сдержи́те стоны,
горькие стоны.
Памяти
     павших
          будьте
               достойны!
Вечно
достойны!

Хлебом и песней,
Мечтой и стихами,
жизнью
     просторной,
каждой секундой,
каждым дыханьем
будьте
достойны!

Люди!
Покуда сердца́
          стучатся, —
помните!
Какою
ценой
завоевано счастье, —
пожалуйста,
     помните!

Песню свою
        отправляя в полёт, —
помните!
О тех,
кто уже никогда
          не споёт, —
помните!

Детям своим
          расскажите о них,
чтоб
запомнили!
Детям
    детей
расскажите о них,
чтобы тоже
запомнили!
Во все́ времена
       безсмертной
               Земли
помните!
К мерцающим звёздам
          ведя корабли, —
о погибших
помните!

Встречайте
          трепетную весну,
люди Земли.
Убейте
     войну,
прокляните
войну,
люди Земли!

Мечту пронесите
          через года
и жизнью
наполните!..
Но о тех,
кто уже не придёт
               никогда, —
заклинаю, —
помните!

Роберт Рождественский

Снег идет

Снег идет, снег идет. 
К белым звездочкам в буране 
Тянутся цветы герани 
За оконный переплет.

Снег идет, и все в смятеньи, 
Bсе пускается в полет, 
Черной лестницы ступени, 
Перекрестка поворот.

Снег идет, снег идет, 
Словно падают не хлопья, 
А в заплатанном салопе 
Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака, 
С верхней лестничной площадки, 
Крадучись, играя в прятки, 
Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждет. 
Не оглянешься и святки. 
Только промежуток краткий, 
Смотришь, там и новый год.

Снег идет, густой-густой. 
В ногу с ним, стопами теми, 
В том же темпе, с ленью той 
Или с той же быстротой,

Может быть, проходит время? 
Может быть, за годом год 
Следуют, как снег идет, 
Или как слова в поэме?

Снег идет, снег идет, 
Снег идет, и все в смятеньи: 
Убеленный пешеход, 
Удивленные растенья, 
Перекрестка поворот.

Борис Пастернак

Жираф

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.

Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Борис Пастернак

***

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно!

Эдуард Асадов

***

Ты прекрасная, нежная женщина,
Но бываешь сильнее мужчин.
Тот, кому ты судьбой обещана,
На всю жизнь для тебя один.

Он найдет тебя, неповторимую,
Или, может, уже нашел.
На руках унесет любимую,
В мир, где будет вдвоем хорошо.

Ты сильна красотой и женственна
И лежит твой путь далеко.
Но я знаю, моя божественная,
Как бывает тебе нелегко.

Тают льдинки обид колючие
От улыбки и нежных слов.
Лишь бы не было в жизни случая,
Когда милый предать готов.

Назначеньем своим высокая,
Дочь, подруга, невеста, жена,
Невозможно постичь это многое,
Где разгадка порой не нужна.

А нужны глаз озера чистые
И твой добрый и светлый смех.
И смирюсь, покорюсь, не выстою
Перед тайной улыбок тех...

Эдуард Асадов

The Grey Cat and the Black Cat

One day the Grey Cat says to the Black Cat? “We have nothing for dinner.”

“Let us go to the market and buy some meat,” says the Black Cat. “Please help me to carry the basket.”

“Very well!” says the Grey Cat.

So they go to the market and buy some meat.

On the way home they see a Fox.

The Black Cat runs away. The Grey Cat goes on with the basket. Soon she meets the Fox.

The Grey Cat puts down the basket. He wants to carry it home.

One the way he meets a Dog. The Fox puts down the basket and runs. The Dog runs after him.

The Grey Cat and the Black Cat come back.

They take the basket and carry it home.

To Market, to Market

To Market, to market, to buy a fat pig,

Home again, home again, dansing a jig.

To Market, to market, to buy a fat hog,

Home again, home again, jiggety a jog.