Сценарий спектакля А.П. Чехов «Разсказы»

ГБОУ ДОД Дворец детского (юношеского) творчества

Московского района Санкт-Петербурга

Художественный отдел

Сценарий спектакля

А.П. Чехов «Разсказы»

Авторы – составители:

И. И. Алекперова, А. А. Алекперов –

педагоги дополнительного образования

детско-юношеского драматического

театра – студии «Дуэт»

Консультант:

Л. М. Разумова – заведующая художественным отделом

Санкт-Петербург

2014

ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА.

Идея создания спектакля по рассказам А.П. Чехова возникла от желания педагогов погрузить обучающихся в эпоху 19 века.

В процессе анализа произведений А. П. Чехова создаются условия для проживания обстоятельств персонажей, чтобы изнутри рассмотреть и прочувствовать ритм и манеру общения, нравственные идеи и взгляды эпохи XIX века. В работе над спектаклем  педагогам – режиссерам удалось провести параллели и сопоставить уровни нравственного, общественного, интеллектуального между поколениями людей разных эпох.

Спектакль состоит из шести сцен поставленных по рассказам А. П. Чехова: «Ну, публика!..», «Шуточка», «Нервы», «Ночь перед судом», «Злой мальчик», «Приданое». Выбор перечисленных выше рассказов производился посредством отсеивания разных рассказов А. П. Чехова в процессе репетиций и составления композиций. В целом в работе было использовано около двадцати рассказов.

В спектакле оставлен авторский текст, намерено не была сделана инсценировка. Проговаривая весь текст, обучающимся непрерывно приходилось существовать в предлагаемых обстоятельствах, описанных в содержании рассказов. Это помогло зрителю погрузиться в эти обстоятельства. Зритель, таким образом,  становится участником всего действия.

Авторский текст помог найти и сценографическое решение, в котором основная декорация – это ширмы на колесиках. Они легко передвигаются, меняя пространство, перенося зрителя в разные места действия спектакля. Через ширмы происходит переход от одного рассказа к другому. Композиционное решение заключается в закольцовывании темы, одной из главных идей спектакля авторского коллектива детей и педагогов - жизнь, как поезд проносится мимо…

Первый рассказ происходит в поезде и далее все перестановки происходят под звук поезда. В финале вновь появляется персонаж - Контролер, проверяющий билеты и в это время все участники спектакля выстраиваются на поклон.

Цель была направлена на создание условий для выявления актёрских и режиссёрских способностей обучающихся в процессе совместной творческой работы – создание авторского спектакля.

Образовательные задачи:

• познакомить обучающихся с творчеством А.П. Чехова, с особенностями эпохи 19в;
• формировать знания о поэтике русской драматургии, с умением психологически глубоко анализировать материал;
• формировать знания о направлениях, жанрах и видах драматического искусства, о роли и значении художника в современном мире;
• содействовать в освоении позиции «Я – в предлагаемых обстоятельствах», моделирование образа в процессе общения.

Развивающие задачи:

• развивать сформированные умения и навыки обучающихся на более сложном материале для достижения нового уровня актерского мастерства;
• совершенствовать навык работы над прозой и поэзией;
• совершенствовать навык импровизации и перевоплощения,  как необходимого условия правды в процессе общения на сцене.

Воспитательные задачи:

• способствовать формированию хорошего вкуса обучающихся на примере творчества А.П. Чехова;
• формировать идеалы и взгляды, исходя из эстетических и нравственных особенностей исполняемых рассказов;
• выявлять режиссерские возможности студийцев в процессе создания авторского спектакля.

Особенности реализации.

Место проведения - театральный зал театра-студии «Дуэт».

Временные рамки – 1 час;

Количество участников 8-10 человек.

Необходимое оборудование, реквизит:

• театральный зал;
• театральная свето- и звуко- аппаратура;
• 4 ширмы;
• 3 куба;
• костюмы;
• реквизит – фонарь, чемодан, покрывало, стул.

Действующие лица:

Сцена 1. «Ну, публика!...»: Контролер, Пожилой пассажир, Пассажирка 1,  

Пассажирка 2, Начальник станции, Пассажир 3;

Сцена 2. «Шуточка»: Студент, Наденька;

Сцена 3. «Нервы»: Ваксин, Розалия Карловна, Жена Ваксина;

Сцена 4. «Ночь перед судом»: Подсудимый, Зиночка, Федя, Станционный

смотритель;

Сцена 5. «Злой мальчик»: Лапкин, Анна Семёновна, Мальчик, Мама;

Сцена 6. «Приданое»: Гость, Чикамасова, Манечка.

Методические рекомендации:

• необходимо соблюсти минимализм декораций и реквизита;
• сохранить очередность рассказов;
• рекомендуемый возраст детей от 13 до 17 лет.

Ожидаемый результат.

 Обучающиеся:

• познакомятся с творчеством А.П. Чехова, что поспособствует формированию хорошего вкуса в дальнейшем;
• усовершенствуют навыки сценического взаимодействия друг с другом;
• выразят собственное отношение к образам героев рассказов;
• достигнут более высокого уровня актёрского мастерства на лучших образцах классической литературы.

Педагоги:

• покажут продукт своего труда, спектакль детского театра, на различных сценических площадках, учреждения, района, города;
• примут участие в неделе спектаклей, посвященной Году культуры осенью 2015 года;
• создадут вид методической продукции (проект разрабатывается) совместно с детьми и родителями.

СЦЕНАРНЫЙ ХОД

А. Чехов «Разсказы».

Темнота. Звук гудка паровоза. Звук приближающегося поезда переходящего в стук колес. Начинается перестановка к Сцене 1.

Сцена 1. Ну, публика

Выходит контролер.

Контролер: Шабаш, не буду больше лениться!.. Ни… ни за что! Пора уж за ум взяться. Надо работать, трудиться… Любишь жалованье получать, так работай честно, усердно, по совести, пренебрегая покоем и сном. Привык, брат, задаром жалованье получать, а это вот и нехорошо… и нехорошо… (Проверяет билеты) Вашш… билеты!.. Вашш… билеты!

Контролер: Прочитав себе несколько подобных нравоучений, обер-кондуктор Подтягин начинает чувствовать непреодолимое стремление к труду. Уже второй час ночи, но, несмотря на это, он будит кондукторов и вместе с ними идет по вагонам контролировать билеты. Вашш… билеты!

Один из пассажиров спит, контролер будит его, нетерпеливо повторяет.

Контролер: Вашш… билеты!

Пожилой пассажир (вздрагивает, открывает глаза и с ужасом): Что? Кто? а?

Пассажирка 1: Вам говорят по-человечески: предъявите билеты! Потрудитесь, пожалуйста!

Пожилой пассажир: Боже мой! Господи, боже мой! Я страдаю ревматизмом… три ночи не спал, нарочно морфию принял, чтоб уснуть, а вы… с билетом! Ведь это безжалостно, бесчеловечно! Если бы вы знали, как трудно мне уснуть, то не стали бы беспокоить меня такой чепухой… Безжалостно, нелепо! И на что вам мой билет понадобился? Глупо даже!

Контролер: Подтягин думает, обидеться ему или нет, — и решает обидеться. Вы здесь не кричите! Здесь не кабак!

Пожилой пассажир: Да в кабаке люди человечней… Изволь я теперь уснуть во второй раз! И удивительное дело: всю заграницу объездил, и никто у меня там билета не спрашивал, а тут, словно чёрт их под локоть толкает, то и дело, то и дело!..

Контролер: Ну, и поезжайте за границу, ежели вам там нравится!

Пожилой пассажир: Глупо, сударь! Да! Мало того, что морят пассажиров угаром, духотой и сквозняком, так хотят еще, чёрт ее подери, формалистикой добить. Билет ему понадобился! Скажите, какое усердие! Добро бы это для контроля делалось, а то ведь половина поезда без билетов едет!

Контролер: Послушайте, господин! Ежели вы не перестанете кричать и беспокоить публику, то я принужден буду высадить вас на станции и составить акт об этом факте!

Пассажирка 2: Это возмутительно! Пристает к больному человеку! Послушайте, да имейте же сожаление!

Контролер: Да ведь они сами ругаются! Хорошо, я не возьму билета… Как угодно… Только ведь, сами знаете, служба моя этого требует… Ежели б не служба, то, конечно… Можете даже начальника станции спросить… Кого угодно спросите… (Уходит)

Пожилой пассажир: Вот ваш билет!

Контролер: (выходит) Действительно, не нужно было будить больного. Впрочем, я не виноват… Они там думают, что это я с жиру, от нечего делать, а того не знают, что этого служба требует… Ежели они не верят, так я могу к ним начальника станции привести».

Входит начальник станции.

Контролер: Вот этот господин, говорят, что я не имею полного права спрашивать с них билет, и… и обижаются. Прошу вас, господин начальник станции, объяснить им — по службе я требую билет или зря? Господин (будит пожилого пассажира). Господин! Можете вот начальника станции спросить, ежели мне не верите.

Больной вздрагивает, словно ужаленный, открывает глаза и, сделав плачущее лицо, откидывается на спинку дивана.

Пожилой пассажир: Боже мой! Принял другой порошок и только что задремал, как он опять… опять! Умоляю вас, имейте вы сожаление!

Контролер: Вы можете поговорить вот с господином начальником станции… Имею я полное право билет спрашивать или нет?

Пожилой пассажир: Это невыносимо! Нате вам ваш билет! Нате! Я куплю еще пять билетов, только дайте мне умереть спокойно! Неужели вы сами никогда не были больны? Бесчувственный народ!

Пассажирка 1: Это просто издевательство! Иначе я не могу понять этого приставанья!

Начальник станции: Оставьте…

Подтягин пожимает плечами и медленно уходит за начальником станции.

Контролер (появляется): Изволь тут угодить! Я для него же позвал начальника станции, чтоб он понимал, успокоился, а он… ругается

Пассажир 3: Послушайте, г. обер-кондуктор! Ваше поведение по отношению к больному пассажиру возмутило всех очевидцев. Я инженер Пузицкий, это вот… господин полковник. Если вы не извинитесь перед пассажиром, то мы подадим жалобу начальнику движения, нашему общему знакомому.

Контролер: Господа, да ведь я… да ведь вы…

Пассажир 3: Объяснений нам не надо. Но предупреждаем, если не извинитесь, то мы берем пассажира под свою защиту.

Контролер: Хорошо, я… я, пожалуй, извинюсь… Извольте… (подходит к пожилому пассажиру и будит его). Господин! Послушайте, господин!

Больной вздрагивает и вскакивает.

Пожилой пассажир: Что?

Контролер: Я тово… как его?.. Вы не обижайтесь…

Пожилой пассажир:— Ох… воды…(задыхается больной, хватаясь за сердце). Третий порошок морфия принял, задремал и… опять! Боже, когда же, наконец, кончится эта пытка! Слушайте… Высадите меня на следующей станции… Более терпеть я не в состоянии. Я… я умираю… (Выбегает с криками).

Контролер (вслед ему): Я тово… Вы извините…

Пассажиры: Это подло, гадко! Убирайтесь вон отсюда! Вы поплатитесь за подобное издевательство! Вон!

Контролер: Ну, публика! Извольте вот ей угодить! Извольте вот служить, трудиться! Поневоле плюнешь на всё… Ничего не делаешь — сердятся, начнешь делать — тоже сердятся…

Звук поезда усиливается, перестановка на Сцену 2.

Сцена 2. Шуточка.

На сцене вальсирующая пара. Они на катке.

Студент: Ясный, зимний полдень... Мороз крепок, трещит, и у Наденьки, которая держит меня под руку, покрываются серебристым инеем кудри на висках и пушок над верхней губой. Мы стоим на высокой горе. От наших ног до самой земли тянется покатая плоскость, в которую солнце глядится, как в зеркало. Съедемте вниз, Надежда Петровна! Один только раз! Уверяю вас, мы останемся целы и невредимы.

Наденька: Но Наденька боится. Всё пространство от ее маленьких калош до конца ледяной горы кажется ей страшной, неизмеримо глубокой пропастью. У нее замирает дух и прерывается дыхание, когда она глядит вниз, когда ей только предлагают сесть в санки, но что же будет, если она рискнет полететь в пропасть! Она умрет, сойдет с ума.

Студент: Умоляю вас! Не надо бояться! Поймите же, это малодушие, трусость! Наденька наконец уступает, и я по лицу вижу, что она уступает с опасностью для жизни. Я сажаю ее, бледную, дрожащую, в санки, обхватываю рукой и вместе с нею низвергаюсь в бездну. Санки летят как пуля. Рассекаемый воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову.

Наденька: От напора ветра нет сил дышать.

Вместе: Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы сливаются в одну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется - мы погибнем!

Студент: Я люблю вас, Надя!

Наденька: Санки начинают бежать всё тише и тише, рев ветра и жужжанье полозьев не так уже страшны, дыхание перестает замирать, и мы наконец внизу.

Студент: Наденька ни жива ни мертва. Она бледна, едва дышит... Я помогаю ей подняться.

Наденька: Ни за что в другой раз не поеду. Ни за что на свете! Я едва не умерла!

Студент: Немного погодя она приходит в себя и уже вопросительно заглядывает мне в глаза: я ли сказал те четыре слова, или же они только послышались ей в шуме вихря? А я стою возле нее, и внимательно рассматриваю свою перчатку. Она берет меня под руку, и мы долго гуляем около горы. Загадка, видимо, не дает ей покою.

Наденька:. Были сказаны те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос самолюбия, чести, жизни, счастья, вопрос очень важный, самый важный на свете.

Студент: Наденька нетерпеливо, грустно, проникающим взором заглядывает мне в лицо, отвечает невпопад, ждет, не заговорю ли я. О, какая игра на этом милом лице, какая игра! Я вижу, она борется с собой, ей нужно что-то сказать, о чем-то спросить, но она не находит слов, ей неловко, страшно, мешает радость...

Наденька: Знаете что?

Студент: Что?

Наденька: Давайте еще раз... прокатим.

Студент: Мы взбираемся по лестнице на гору. Опять я сажаю бледную, дрожащую Наденьку в санки, опять мы летим в страшную пропасть, опять ревет ветер и жужжат полозья, и опять при самом сильном и шумном разлете санок я говорю вполголоса: Я люблю вас, Наденька!

Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, по которой мы только что катили, потом долго всматривается в мое лицо, вслушивается в мой голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее недоумение. И на лице у нее написано:

Наденька: В чем же дело? Кто произнес те слова? Он, или мне только послышалось?

Студент: Эта неизвестность беспокоит ее, выводит из терпения. Бедная девочка не отвечает на вопросы, хмурится, готова заплакать. Не пойти ли нам домой?

Наденька: А мне... мне нравится это катанье.

Студент: Ей "нравится" это катанье, а между тем, садясь в санки, она, как и в те разы, бледна, еле дышит от страха, дрожит. Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю к губам платок, кашляю и, когда достигаем середины горы, успеваю вымолвить: Я люблю вас, Надя!

Наденька: И загадка остается загадкой!

Студент: Наденька молчит, о чем-то думает... Я провожаю ее с катка домой, она старается идти тише, замедляет шаги и всё ждет, не скажу ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает ее душа, как она делает усилия над собой.

Наденька: Не может же быть, чтоб их говорил ветер! И я не хочу, чтобы это говорил ветер!

Студент: На другой день утром я получаю записочку: "Если пойдете сегодня на каток, то заходите за мной. Н." И с этого дня я с Наденькой начинаю каждый день ходить на каток и, слетая вниз на санках, я всякий раз произношу вполголоса одни и те же слова: Я люблю вас, Надя! Скоро Наденька привыкает к этой фразе, как к вину или морфию. Она жить без нее не может. Правда, лететь с горы по-прежнему страшно, но теперь уже страх и опасность придают особое очарование словам о любви, словам, которые по-прежнему составляют загадку и томят душу. Подозреваются всё те же двое: я и ветер... Кто из двух признается ей в любви, она не знает, но ей, по-видимому, уже всё равно; из какого сосуда ни пить - всё равно, лишь бы быть пьяным. Но вот наступает весенний месяц март... Солнце становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет свой блеск и тает наконец. Мы перестаем кататься. Бедной Наденьке больше уж негде слышать тех слов, да и некому произносить их, так как ветра не слышно, а я собираюсь в Петербург - надолго, должно быть, навсегда.

Звук поезда, перестановка на Сцену 3.

Сцена 3. Нервы.

Ваксин: Дмитрий Осипович Ваксин, архитектор, воротился из города к себе на дачу под свежим впечатлением только что пережитого спиритического сеанса. Раздеваясь и ложась на свое одинокое ложе, Ваксин стал невольно припоминать всё слышанное и виденное. Сеанса, собственно говоря, не было, а вечер прошел в одних только страшных разговорах. Какая-то барышня ни с того ни с сего заговорила об угадывании мыслей. С мыслей незаметно перешли к ду́хам, от духов к привидениям, от привидений к заживопогребенным… Какой-то господин прочел страшный рассказ о мертвеце, перевернувшемся в гробу. Сам Ваксин потребовал блюдечко и показал барышням, как нужно беседовать с духами. Вызвал он, между прочим, дядю своего Клавдия Мироновича и мысленно спросил у него: «Не пора ли мне дом перевести на имя жены?» — на что дядя ответил: «Во благовремении всё хорошо» (укладывается в постель). Много таинственного и… страшного в природе… Страшны не мертвецы, а эта неизвестность… Пробило час ночи. Ваксин повернулся на другой бок и выглянул из-под одеяла на синий огонек лампадки. Огонь мелькал и еле освещал киот и большой портрет дяди Клавдия Мироныча, висевший против кровати. А что, если в этом полумраке явится сейчас дядина тень? — мелькнуло в голове Ваксина. — Нет, это невозможно! Привидения — предрассудок, плод умов недозрелых, но, тем не менее, все-таки Ваксин натянул на голову одеяло и плотнее закрыл глаза. В воображении его промелькнул перевернувшийся в гробу труп, заходили образы умершей тещи, одного повесившегося товарища, девушки-утопленницы… Ваксин стал гнать из головы мрачные мысли, но чем энергичнее он гнал, тем яснее становились образы и страшнее мысли. Ему стало жутко. Чёрт знает что… Боишься, словно маленький… Глупо! Чик… чик… чик — стучали за стеной часы. В сельской церкви на погосте зазвонил сторож. Звон был медленный, заунывный, за душу тянущий… По затылку и по спине Ваксина пробежали холодные мурашки. Ему показалось, что над его головой кто-то тяжело дышит, точно дядя вышел из рамы и склонился над племянником… Ваксину стало невыносимо жутко. Он стиснул от страха зубы и притаил дыхание. Наконец, когда в открытое окно влетел майский жук и загудел над его постелью, он не вынес и отчаянно дернул за сонетку.

Розалия Карловна: Дементрий Осипыч, что случилось?

Ваксин: Ах, это вы, Розалия Карловна? Зачем вы беспокоитесь? Гаврила мог бы…

Розалия Карловна: Хаврилу ви сами в город отпустил, а Глафира куда-то с вечера ушла… Никого нет дома… Что случилось?

Ваксин: Я, матушка, вот что хотел сказать… Тово… Да вы войдите, не стесняйтесь! У меня темно…

Розалия Карловна: В спальную вошла толстая, краснощекая Розалия Карловна и остановилась в ожидательной позе.

Ваксин: Садитесь, матушка… Видите ли, в чем дело…О чем бы ее спросить? Подумал Ваксин, косясь на портрет дяди и чувствуя, как душа его постепенно приходит в покойное состояние. Я, собственно говоря, вот о чем хотел просить вас… Когда завтра человек отправится в город, то не забудьте приказать ему, чтобы он… тово… зашел гильз купить… Да вы садитесь!

Розалия Карловна: Гильз? Хорошо! Что-то ещё?

Ваксин: Ничего я не… Да вы садитесь! Я еще что-нибудь надумаю…

Розалия Карловна: Неприлишно девице стоять в мужчинской комнат… Ви, я вижу, Деметрий Осипыч, шалюн… насмешкин… Я понимай… Из-за гильз шеловека не будят… Я понимай…

Ваксин: Ваксин, несколько успокоенный беседой с ней и стыдясь своего малодушия, натянул на голову одеяло и закрыл глаза. Минут десять он чувствовал себя сносно, но потом в его голову полезла опять та же чепуха…. Напуганному воображению Ваксина казалось, что из угла кто-то смотрит и что у дяди мигают глаза. Позвоню ей опять, чёррт бы ее взял… Скажу ей, что я болен… Попрошу капель. Ваксин позвонил. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз, и словно в ответ на его звон, зазвонили на погосте. Охваченный страхом, весь холодный, он выбежал опрометью из спальной и, крестясь, браня себя за малодушие, полетел босой и в одном нижнем к комнате гувернантки. Розалия Карловна! Розалия Карловна! Вы… спите? Я… тово… болен… Капель! Я вас прошу… понимаете? Прошу! И к чему эта… щепетильность, не понимаю, в особенности, если человек… болен? Какая же вы, право, цирлих-манирлих. В ваши годы…

Розалия Карловна: Я вашей жена буду говорил… Не дает покой честный девушк… Когда я жил у барон Анциг и барон захотел ко мне приходить за спишки, я понимай… я сразу понимай, какие спишки, и сказала баронесс… Я честный девушк…

Ваксин: Ах, на какого чёрта сдалась мне ваша честность? Я болен… и капель прошу. Понимаете? Я болен!

Розалия Карловна:— Ваша жена честный, хороший женщин, и вы должны ее любить. Она благородный! Я не желай быть ее враг!

Ваксин: Дура вы, вот и всё! Понимаете? Дура! Ваксин оперся о косяк, сложил руки накрест и стал ждать, когда пройдет его страх. Вернуться в свою комнату, где мелькала лампадка и глядел из рамы дядюшка, не хватало сил, стоять же у дверей гувернантки в одном нижнем платье было неудобно во всех отношениях. Что было делать? Пробило два часа, а страх всё еще не проходил и не уменьшался. В коридоре было темно и из каждого угла глядело что-то темное. Ваксин повернулся лицом к косяку, но тотчас же ему показалось, что кто-то слегка дернул его сзади за сорочку и тронул за плечо… Ваксин нерешительно открыл дверь и заглянул в комнату. Добродетельная немка безмятежно спала. Маленький ночник освещал рельефы ее полновесного, дышащего здоровьем тела. Ваксин вошел в комнату и сел на плетеный сундук, стоявший около двери. В присутствии спящего, но живого существа он почувствовал себя легче. Пусть спит, немчура… — думал он. — Посижу у нее, а когда рассветет, выйду… Теперь рано светает. Что значит нервы, однако! Человек развитой, мыслящий, а между тем… чёрт знает что! Совестно даже… Скоро, прислушавшись к тихому, мерному дыханию Розалии Карловны, он совсем успокоился… В шесть часов утра жена Ваксина, воротившись от Троицы и не найдя мужа в спальной, отправилась к гувернантке попросить у нее мелочи, чтобы расплатиться с извозчиком.

Жена Ваксина: Дмитрий Осипович! Дмитрий! Розалия Карловна… Войдя к немке, она увидала картину: на кровати, вся раскинувшись от жары, спала Розалия Карловна, а на сажень от нее, на плетеном сундуке, свернувшись калачиком, похрапывал сном праведника ее муж.

Розалия Карловна: Мелочь? Сейчас, сейчас (уходит)

Ваксин: Он был бос и в одном нижнем. Что сказала жена и как глупа была физиономия мужа, когда он проснулся, предоставляю изображать другим. Как съездила? Как мама?

Жена заходит в комнату. Розалия Карловна возвращается, подслушивает под дверью. В комнате звуки борьбы.

Розалия Карловна: Я понимай… Из-за гильз шеловека не будят… Я понимай…

Звук поезда. Перестановка на Сцену 4.

Сцена 4. Ночь перед судом.

Станционный смотритель: Быть, барин, беде!

Подсудимый: Сказал ямщик, оборачиваясь ко мне и указывая кнутом на зайца, перебегавшего нам дорогу. Я и без зайца знал, что будущее мое отчаянное. Ехал я в окружной суд, где должен был сесть на скамью подсудимых за двоеженство. На станции встретил меня станционный смотритель, высокий человек в кальсонах с синими полосками, лысый, заспанный и с усами, которые, казалось, росли из ноздрей и мешали ему нюхать. А понюхать, признаться, было что. Когда смотритель, бормоча, сопя и почесывая за воротником, отворил дверь в станционные «покои» и молча указал мне локтем на место моего успокоения, меня обдало густым запахом кислятины, сургуча и раздавленного клопа — и я едва не задохнулся. Да и вонь же у вас, синьор!

Станционный смотритель: Пахнет, как обыкновенно, Это вам с морозу. Ямщики при лошадях дрыхнут, а господа не пахнут.

Подсудимый: Я услал смотрителя и стал обозревать свое временное жилище. Кроме дивана, в комнате были еще большая чугунная печь, стол с упомянутой лампочкой, чьи-то валенки, чей-то ручной саквояж и ширма, загораживавшая угол. За ширмой кто-то тихо спал. Осмотревшись, я постлал себе на диване и стал раздеваться. Снявши сюртук, брюки и сапоги, бесконечно потягиваясь, улыбаясь, ежась, я запрыгал вокруг чугунной печки, высоко поднимая свои босые ноги… Оставалось после этого растянуться на диване и уснуть, но тут случился маленький казус. Из-за ширмы глядела на меня женская головка с распущенными волосами, черными глазками и оскаленными зубками. Черные брови ее двигались, на щеках играли хорошенькие ямочки — стало быть, она смеялась. Я сконфузился. Головка, заметив, что я ее увидел, тоже сконфузилась и спряталась. Какая оказия! Значит, она видела, как я прыгал! Нехорошо… И, припоминая черты хорошенького личика, я невольно размечтался. Картины одна другой краше затеснились в моем воображении и… и, словно в наказание за грешные мысли, я вдруг почувствовал на своей правой щеке сильную, жгучую боль. Я схватился за щеку, ничего не поймал, но догадался, в чем дело: запахло раздавленным клопом.

Зиночка: Это чёрт знает что такое! Проклятые клопы, вероятно, хотят съесть меня!

Подсудимый: Я вспомнил о своей хорошей привычке всегда брать с собой в дорогу персидский порошок. Жестянка с порошком была вытащена из чемодана в какую-нибудь секунду. Оставалось теперь предложить. Но как предложить?

Зиночка: Это ужасно!

Подсудимый: Сударыня, насколько я понял, вас кусают клопы. У меня же есть персидский порошок. Если угодно, то…

Зиночка: Ах, пожалуйста!

Подсудимый: В таком случае я сейчас… надену только шубу…

Зиночка: Нет, нет… Вы через ширму подайте, а сюда не ходите!

Подсудимый: Я и сам знаю, что через ширму. Не пугайтесь: не башибузук какой-нибудь…

Зиночка: А кто вас знает! Народ вы проезжий…

Подсудимый: Гм!.. А хоть бы и за ширму… Тут ничего нет особенного… тем более, что я доктор, а доктора, частные пристава и дамские парикмахеры имеют право вторгаться в частную жизнь.

Зиночка: Вы правду говорите, что вы доктор? Серьезно?

Подсудимый: Честное слово. Так позволите принести вам порошок?

Зиночка: Ну, если вы доктор, то пожалуй… Только зачем вам трудиться? Я могу мужа выслать к вам… Федя! Федя! Да проснись же, тюлень! Встань и поди за ширму! Доктор так любезен, он предлагает нам персидского порошку.

Подсудимый: Присутствие за ширмой «Феди» было для меня ошеломляющею новостью. Меня словно обухом ударило… Душу мою наполнило чувство, которое, по всей вероятности, испытывает ружейный курок, когда делает осечку: и совестно, и досадно, и жалко… На душе у меня стало так скверно и таким мерзавцем показался мне этот Федя.

Федя: Федя изображал из себя высокого жилистого человека лет пятидесяти, с седыми бачками, со стиснутыми чиновничьими губами и с синими жилками, беспорядочно бегавшими по его носу и вискам. Он был в халате и туфлях. Вы очень любезны, доктор… Merci… И вас застала пурга?

Подсудимый: Да!

Федя: Так-с… Зиночка, по твоему носику клопик бежит! Позволь мне снять его! (звук удара по щеке).

Зиночка: Не поймал! Статский советник, все тебя боятся, а с клопом справиться не можешь!

Федя: Зиночка, при постороннем человеке… (вздох). Вечно ты… Ей-богу…

Подсудимый: Свиньи, спать не дают! Проворчал я, сердясь сам не зная чего. Но скоро супруги утихли. Я закрыл глаза, стал ни о чем не думать, чтобы уснуть. Но прошло полчаса, час… и я не спал. В конце концов и соседи мои заворочались и стали шёпотом браниться.

Федя: Удивительно, даже персидский порошок ничего не берет. Так их много, этих клопов! Доктор! Зиночка просит меня спросить вас: отчего это клопы так мерзко пахнут?

Подсудимый: Мы разговорились. Поговорили о клопах, погоде, русской зиме, о медицине, в которой я так же мало смыслю, как в астрономии; поговорили об Эдисоне…

Федя: Ты, Зиночка, не стесняйся… Ведь он доктор! Не церемонься и спроси… Бояться нечего. Шервецов не помог, а этот, может быть, и поможет.

Зиночка: Спроси сам!

Федя: Доктор, отчего это у моей жены в груди теснение бывает? Кашель, знаете ли… теснит, точно, знаете ли, запеклось что-то…

Подсудимый: Это длинный разговор, сразу нельзя сказать…

Федя: Ну, так что ж, что длинный? Время есть… всё одно, не спим… Посмотрите ее, голубчик! Вы ее посмотрите, а я тем временем пойду к смотрителю и прикажу самоварчик поставить.

Подсудимый: Я пошел за ширму. Зиночка сидела на широком диване, окруженная множеством подушек. Я сказал: Покажите язык! Она показала.. Я стал щупать пульс. Не помню, какие еще вопросы задавал я, глядя на ее смеющееся личико, помню только, что под конец моей диагностики я был уже таким дураком и идиотом, что мне было решительно не до вопросов.

Федя(выходит с самоваром): Нет, вы обязаны взять! Я привык платить за всякий честный труд! Вы учились, работали! Ваши знания достались вам потом и кровью! Я понимаю это!

Подсудимый: Нечего было делать, пришлось взять десятирублевку. Не стану описывать те ощущения, которые я испытывал, когда передо мной отворилась дверь и судебный пристав указал мне на скамью подсудимых. Скажу только, что я побледнел и сконфузился, когда, оглянувшись назад, увидел тысячи смотрящих на меня глаз. Но я не могу описать, а вы представить себе, моего ужаса, когда я, подняв глаза на стол, покрытый красным сукном, увидел на прокурорском месте — кого бы вы думали? — Федю! Он сидел и что-то писал. Глядя на него, я вспомнил клопов, Зиночку, свою диагностику, и не мороз, а целый Ледовитый океан пробежал по моей спине… Он поднял на меня глаза. Он медленно поднялся и вперил в меня свой оловянный взгляд. Я тоже поднялся, сам не знаю для чего, и впился в него глазами…

Федя: Подсудимый, назовите суду ваше имя и проч. Прокурор сел и выпил стакан воды. Холодный пот выступил у него на лбу.

Подсудимый: Все время он раздражался, копался в свидетельских показаниях. Но, однако, пора кончить. Пишу это в здании суда во время обеденного перерыва… Сейчас будет речь прокурора. Что-то будет? Ну, быть бане!

Звук поезда. Перестановка на Сцену 5.

Сцена 5. Злой мальчик.

Лапкин: Иван Иваныч Лапкин, молодой человек приятной наружности.

Анна Семёновна: И Анна Семеновна Замблицкая, молодая девушка со вздернутым носиком, спустились вниз по крутому берегу и уселись на скамеечке.

Лапкин: Скамеечка стояла у самой воды, между густыми кустами молодого ивняка. Чудное местечко! Сели вы тут, и вы скрыты от мира.

Анна Семёновна: Видят вас одни только рыбы да пауки-плауны, молнией бегающие по воде.

Лапкин: Молодые люди были вооружены удочками, сачками, банками с червями и прочими рыболовными принадлежностями. Усевшись, они тотчас же принялись за рыбную ловлю. Я рад, что мы наконец одни.

Анна Семёновна: Начал Лапкин, оглядываясь.

Лапкин: Я должен сказать вам многое, Анна Семеновна… Очень многое… Когда я увидел вас в первый раз… У вас клюет… Я понял тогда, для чего я живу, понял, где мой кумир, которому я должен посвятить свою честную, трудовую жизнь… Это, должно быть, большая клюет… Увидя вас, я полюбил впервые, полюбил страстно! Подождите дергать… пусть лучше клюнет… Скажите мне, моя дорогая, заклинаю вас, могу ли я рассчитывать — не на взаимность, нет! — этого я не стою, я не смею даже помыслить об этом, — могу ли я рассчитывать на…

Анна Семёновна: Тащите! Боже мой, окунь! Ай, ах… Скорей! Сорвался!

Лапкин: Анна Семеновна подняла вверх руку с удилищем, рванула и вскрикнула. В воздухе блеснула серебристо-зеленая рыбка.

Анна Семёновна: Окунь сорвался с крючка, запрыгал по травке к родной стихии и… бултых в воду!

Лапкин: В погоне за рыбой Лапкин, вместо рыбы, как-то нечаянно схватил руку Анны Семеновны, нечаянно прижал ее к губам…

Анна Семёновна: Та отдернула, но уже было поздно: уста нечаянно слились в поцелуй. За поцелуем следовал другой поцелуй, затем клятвы, уверения… Счастливые минуты!

Лапкин: Впрочем, в этой земной жизни нет ничего абсолютно счастливого. Счастливое обыкновенно носит отраву в себе самом или же отравляется чем-нибудь извне.

Анна Семёновна: Так и на этот раз.

Лапкин: Когда молодые люди целовались, вдруг послышался смех.

Анна Семёновна: Это был Коля, гимназист, брат Анны Семеновны.

Мальчик: А-а-а… вы целуетесь? Хорошо же!

Лапкин: Надеюсь, что вы, как честный человек… Подсматривать подло, а пересказывать низко, гнусно и мерзко… Полагаю, что вы, как честный и благородный человек…

Мальчик: Дайте рубль, тогда не скажу!

Лапкин: Чего?

Мальчик: Дайте рубль, тогда не скажу!

Анна Семёновна: Мама идет!

Лапкин вынул из кармана рубль и подал его Коле. Прибежала мама.

Мама: Что случилось? Что ты кричишь?

Мальчик: Ничего…

Мама: Где Анна Семёновна?

Мальчик пожимает плечами. Мама уходит.

Мальчик: Тот сжал рубль в мокром кулаке, свистнул и поплыл.

Лапкин: На другой день Лапкин привез Коле из города краски и мячик…

Мальчик: А сестра подарила ему все свои коробочки из-под пилюль. Потом пришлось подарить и запонки с собачьими мордочками. Злому мальчику, очевидно, всё это очень нравилось, и, чтобы получить еще больше, он стал наблюдать. Куда Лапкин с Анной Семеновной, туда и он. Ни на минуту не оставлял их одних.

Лапкин: Подлец! Как мал, и какой уже большой подлец! Что же из него дальше будет?! Весь июнь Коля не давал житья бедным влюбленным. Он грозил доносом, наблюдал и требовал подарков; и ему всё было мало, и в конце концов он стал поговаривать

Мальчик: О карманных часах.

Лапкин: И что же? Пришлось пообещать часы.

Мальчик: Как-то раз за обедом, когда подали вафли, он вдруг захохотал, подмигнул одним глазом и спросил у Лапкина: Сказать? А? Лапкин страшно покраснел и зажевал. Анна Семеновна вскочила из-за стола и убежала в другую комнату.

Лапкин: И в таком положении молодые люди находились до конца августа, до того самого дня, когда, наконец, Лапкин сделал Анне Семеновне предложение.

Мальчик: Предложение?

Анна Семёновна: Предложение?

Мама: Поговоривши с родителями невесты и получив согласие.

Анна Семёновна: Поговоривши с родителями невесты и получив согласие???

Лапкин: Лапкин прежде всего побежал в сад и принялся искать Колю. Найдя его, он чуть не зарыдал от восторга и схватил злого мальчика за ухо.

Анна Семёновна: Подбежала Анна Семеновна, тоже искавшая Колю, и схватила за другое ухо.

Лапкин: И нужно было видеть, какое наслаждение было написано на лицах у влюбленных, когда Коля плакал и умолял их…

Мальчик: Миленькие, славненькие, голубчики, не буду! Ай, ай, простите!

Анна Семёновна: И потом оба они сознавались, что за всё время, пока были влюблены друг в друга, они ни разу не испытывали такого счастья, такого захватывающего блаженства, как в те минуты, когда драли злого мальчика за уши.

Звук поезда. Перестановка на Сцену 6.

Сцена 6 Приданое.

Гость: Много я видал на своем веку домов, больших и малых, каменных и деревянных, старых и новых, но особенно врезался мне в память один дом. Это, впрочем, не дом, а домик. Он мал, в один маленький этаж и в три окна, и ужасно похож на маленькую, горбатую старушку в чепце. Оштукатуренный в белый цвет, с черепичной крышей и ободранной трубой. Ставни в домике постоянно прикрыты: жильцы не нуждаются в свете. Свет им не нужен. Окна никогда не отворяются, потому что обитатели домика не любят свежего воздуха. Люди, постоянно живущие среди шелковиц, акаций и репейника, равнодушны к природе. Одним только дачникам бог дал способность понимать красоты природы, остальное же человечество относительно этих красот коснеет в глубоком невежестве. Не ценят люди того, чем богаты. «Что имеем, не храним»; мало того, что имеем, того не любим. Вокруг домика рай земной, зелень, живут веселые птицы, в домике же, — увы! Летом в нем знойно и душно, зимою — жарко, как в бане, угарно и скучно, скучно… В первый раз посетил я этот домик уже давно, по делу: я привез поклон от хозяина дома, полковника Чикамасова, его жене и дочери. Это первое мое посещение я помню прекрасно. Да и нельзя не помнить.

Чикамасова: Вообразите себе маленькую сырую женщину, лет сорока, с ужасом и изумлением глядящую на вас в то время, когда вы входите из передней в залу.

Гость: Вы «чужой», гость, «молодой человек» — и этого уже достаточно, чтобы повергнуть в изумление и ужас. В руках у вас нет ни кистеня, ни топора, ни револьвера, вы дружелюбно улыбаетесь, но вас встречают тревогой.

Чикамасова: Кого я имею честь и удовольствие видеть? — спрашивает вас дрожащим голосом пожилая женщина, в которой вы узнаете хозяйку Чикамасову.

Гость: Вы называете себя и объясняете, зачем пришли.

Чикамасова: Ужас и изумление сменяются пронзительным, радостным «ах!»

Гость: И закатыванием глаз.

Чикамасова: Это «ах», как эхо, передается из передней в зал…

Гость: Из зала в гостиную…

Чикамасова: Из гостиной в кухню…

Гость: И так до самого погреба.

Чикамасова: Скоро весь домик наполняется разноголосыми радостными «ах».

Гость: Минут через пять вы сидите в гостиной, на большом, мягком, горячем диване, и слышите, как ахает уж вся Московская улица.

Чикамасова: Пахло порошком от моли и новыми козловыми башмаками.

Гость: Которые, завернутые в платочек, лежали возле меня на стуле.

Чикамасова: На окнах герань, кисейные тряпочки. На тряпочках сытые мухи.

Гость: На стене портрет какого-то архиерея.

Чикамасова: Написанный масляными красками и прикрытый стеклом с разбитым уголышком. От архиерея идет ряд предков с желто-лимонными, цыганскими физиономиями. На столе наперсток, катушка ниток и недовязанный чулок, на полу выкройки и черная кофточка с живыми нитками. В соседней комнате две встревоженные, оторопевшие старухи хватают с пола выкройки и куски ланкорта… У нас, извините, ужасный беспорядок! Одевайся!

Гость: Чикамасова беседовала со мной и конфузливо косилась на дверь, за которой всё еще подбирали выкройки. Дверь тоже как-то конфузливо то отворялась на вершок, то затворялась.

Чикамасова: Ну, что тебе?

Манечка: Où est ma cravate, laquelle mon père m’avait envoyée de Koursk?

Чикамасова: Ah, est-ce que, Marie, que… Ах, разве можно… Nous avons donc chez nous un homme très peu connu par nous… Спроси у Лукерьи…

Чикамасова: «Однако как хорошо говорим мы по-французски!» прочел я в глазах у Чикамасовой, покрасневшей от удовольствия. Скоро отворилась дверь, и я увидел высокую худую девицу, лет девятнадцати, в длинном кисейном платье и золотом поясе, на котором, помню, висел перламутровый веер. Она вошла, присела и вспыхнула. Вспыхнул сначала ее длинный, несколько рябоватый нос, с носа пошло к глазам, от глаз к вискам.

Чикамасова: Моя дочь! А это, Манечка, молодой человек, который…

Гость: Я познакомился и выразил свое удивление по поводу множества выкроек. Мать и дочь опустили глаза.

Чикамасова: У нас на Вознесенье была ярмарка. На ярмарке мы всегда накупаем материй и шьем потом целый год до следующей ярмарки. В люди шитье мы никогда не отдаем. Мой Петр Семеныч достает не особенно много, и нам нельзя позволять себе роскошь. Приходится самим шить.

Гость: Но кто же у вас носит такую массу? Ведь вас только двое.

Чикамасова: Ах… разве это можно носить? Это не носить! Это — приданое!

Манечка: Ах, maman, что вы? Они и вправду могут подумать… Я никогда не выйду замуж! Никогда!

Гость: Сказала это, а у самой при слове «замуж» загорелись глазки.

Чикамасова: Принесли чай, сухари, варенья, масло, потом покормили малиной со сливками.

Гость: В семь часов вечера был ужин из шести блюд, и во время этого ужина я услышал громкий зевок; кто-то громко зевнул в соседней комнате. Я с удивлением поглядел на дверь: так зевать может только мужчина.

Чикамасова: Это брат Петра Семеныча, Егор Семеныч… Он живет у нас с прошлого года. Вы извините его, он не может выйти к вам. Дикарь такой… конфузится чужих… В монастырь собирается… На службе огорчили его… Так вот с горя…

Гость: После ужина Чикамасова показала мне епитрахиль, которую собственноручно вышивал Егор Семеныч, чтобы потом пожертвовать в церковь. Манечка сбросила с себя на минуту робость и показала мне кисет, который она вышивала для своего папаши. Когда я сделал вид, что поражен ее работой, она вспыхнула и шепнула что-то на ухо матери. Та просияла и предложила мне пойти с ней в кладовую. В кладовой я увидел штук пять больших сундуков и множество сундучков и ящичков.

Чикамасова: Это… приданое! Сами нашили.

Гость: Поглядев на эти угрюмые сундуки, я стал прощаться с хлебосольными хозяевами. И с меня взяли слово, что я еще побываю когда-нибудь. Это слово пришлось мне сдержать лет через семь после первого моего посещения, когда я послан был в городок в качестве эксперта по одному судебному делу. Зайдя в знакомый домик, я услыхал те же аханья… Меня узнали… Еще бы! Мое первое посещение в жизни их было целым событием, а события там, где их мало, помнятся долго. Когда я вошел в гостиную, мать, еще более потолстевшая и уже поседевшая, ползала по полу и кроила какую-то синюю материю; дочь сидела на диване и вышивала. Те же выкройки, тот же запах порошка от моли, тот же портрет с разбитым уголышком. Но перемены все-таки были.

Чикамасова: Возле архиерейского портрета висел портрет Петра Семеныча. Начались воспоминания… Генеральша всплакнула. Петра Семеныча — вы знаете? — уже нет. Мы с ней сироты и сами должны о себе заботиться. А Егор Семеныч жив, но мы не можем сказать о нем ничего хорошего. В монастырь его не приняли за… за горячие напитки. И он пьет теперь еще больше с горя. Я собираюсь съездить к предводителю, хочу жаловаться. Вообразите, он несколько раз открывал сундуки и… забирал Манечкино моя Манечка останется совсем без приданого…

Манечка: Что вы говорите, maman! Они и взаправду могут бог знает что подумать… Я никогда, никогда не выйду замуж!

Гость: Манечка вдохновенно, с надеждой глядела в потолок и видимо не верила в то, что говорила. В передней юркнула маленькая мужская фигурка с большой лысиной и в коричневом сюртуке, в калошах вместо сапог…

Чикамасова: И прошуршала, как мышь.

Гость: «Егор Семеныч, должно быть». Я смотрел на мать и дочь вместе: обе они страшно постарели и осунулись. Голова матери отливала серебром, а дочь поблекла, завяла, и казалось, что мать старше дочери лет на пять, не больше.

Чикамасова: Я собираюсь съездить к предводителю. Хочу жаловаться! Егор Семеныч забирает у нас всё, что мы нашиваем, и куда-то жертвует за спасение души. Моя Манечка осталась без приданого! Приходится всё снова шить, а ведь мы не бог знает какие богачки! Мы с ней сироты!

Гость: В прошлом году судьба опять забросила меня в знакомый домик. Войдя в гостиную, я увидел старушку Чикамасову. Она, одетая во всё черное, с плерезами, сидела на диване и шила что-то. Рядом с ней сидел старичок в коричневом сюртуке и в калошах вместо сапог. Увидев меня, старичок вскочил и побежал вон из гостиной…

Чикамасова: Je suis charmée de vous revoir, monsieur.

Гость: Что вы шьете?

Чикамасова: Это рубашечка. Я сошью и отнесу к батюшке спрятать, а то Егор Семеныч унесет. Я теперь всё прячу у батюшки.

Гость: И, взглянув на портрет дочери, стоявший перед ней на столе, она вздохнула и сказала:

Чикамасова: Ведь мы сироты!

Гость: А где же дочь? Где же Манечка? Я не расспрашивал; не хотелось расспрашивать старушку, одетую в глубокий траур, и пока я сидел в домике и потом уходил, Манечка не вышла ко мне, я не слышал ни ее голоса, ни ее тихих, робких шагов… Было всё понятно и было так тяжело на душе.

Звук поезда. Все участники выстраиваются на поклон.

Используемая литература:

Рассказы А.П. «Чехова»:

1. «Драма»;
2. «Из записок вспыльчивого человека»;
3. «Нервы»;
4. «Ночь перед судом»;
5. «Шуточка»;
6. «Ну, публика..!»;
7. «Злой мальчик»;
8. «Приданое»;
9. «Детвора»;
10. «Отец семейства»;
11. «Иван Матвеич»;
12. «Дамы»;
13. «Беззащитно существо»;
14. «Пропащее дело»;
15. «Тоска»;
16. «Ведьма»;
17. «Шило в мешке».