статьи

Д.В. Бутеев

Областное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Смоленский государственный институт искусств»

Boutya@mail.ru

А.И. Винокуров

Областное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Смоленский государственный институт искусств»

alvinocurov@yandex.ru

УДК 81-25 / ББК 81.2Рус

Сопоставительный анализ неофициальной топонимики Смоленска и Минска

Ключевые слова: неофициальные топонимы, урбанонимика, сопоставительный анализ, этнос, малый жанр фольклора, социокультурный портрет Смоленской области

В статье представлены материалы сопоставительного анализа неофициальной топонимики Смоленска и Минска. Выявлены общие закономерности появления региональных неофициальных топонимов, описаны некоторые особенности каждой из рассматриваемых языковых топонимических систем. Сопоставительный анализ неофициальной топонимики Смоленска и Минска показывает исторические особенности кросс-культурных  взаимодействий в контактных (лат. contaktus - соприкосновение) российско-белорусских социумах, интересно дополняет содержание социокультурного портрета Смоленской области.

В Смоленске в течение нескольких последних лет велась работа по сбору и изучению городской неофициальной топонимики, результатом которой стали два издания (2012 и 2014 гг.) Словаря неофициальных топонимов г. Смоленска и ряд публикаций в различных научных и научно-популярных журналах. Комплексный анализ региональных неофициальных топонимов не только выявил различные аспекты их функциональности и позволил осуществить их развёрнутую лингвистическую, историко-краеведческую и географическую характеристику, но и обнаружил в объекте исследования черты, позволяющие его относить к малому жанру современного фольклора. Создавая неофициальные наименования, этнос реализует свой творческий потенциал, сохраняет некий культурно-нравственный этногенетический код и в соответствии с этим кодом рефлексирует в условиях современной социокультурной ситуации.

        Сопоставление смоленского материала с топонимикой соседних регионов позволяет выявить как типичное, так и особенное в смоленской топонимии; разработать ономастическую систему контактных  российско-белорусских социумов.

        В сопоставлении неофициальной топонимики Смоленска и Минска мы использовали имеющиеся в интернете сведения о народной топонимии белорусской столицы, которые весьма фрагментарны, не систематизированы и пока ещё научно не осмыслены. Ведущий специалист по белорусской урбанонимике А.М. Мезенко в одном из интервью 2009 г. констатировала: «Ни в Минске, ни в Беларуси в целом неофициальными топонимами, к сожалению, лингвисты пока не занимались.  И это большое упущение». Это положение вещей не позволяет осуществить комплексный сопоставительный анализ региональных топонимических систем, но не мешает обнаружить определённые закономерности возникновения народных наименований и выявить своеобразие некоторых из них.

        В результате сопоставления смоленских и минских топонимов мы выделили четыре группы наименований, оказавшихся в смежном сегменте. Это, во-первых топонимы-омонимы, обозначающие схожие объекты. Например, топоним Бродвей (Брод). И в Минске и в Смоленске он возник и наиболее активно употреблялся «в духе модного тогда американизма» [1] примерно в одно и то же время в 1950-е, 1960-е гг. Свой Бродвей есть и во многих других городах бывшего СССР. Современный толковый словарь русского языка Т.Ф. Ефремовой (2000 г.) вообще рассматривает слово «бродвей» в качестве нарицательного – разговорное «название центральной улицы в каком-либо городе (обычно с оттенком иронии)». Мы не согласны с Т.Ф. Ефремовой. Наличие улиц Ленина и Кирова почти в каждом городе не лишает их признака «собственности». Пока неофициальный топоним воспринимается как прозвище объекта, в разряд имён нарицательных он не переходит.

        К этой же категории топонимов можно отнести Американку (тюрьма), Горбатый мост, Железку, Камни, Проспект, Посёлок, Пушку, Стекляшку, Универ, Центр, Часы (Под часами), Шанхай, Чупа-чупс, Соху, Кулёк, Красные дома, Шайбу, Поле чудес и Китайскую стену. Следует отметить, что порой полной аналогии между смоленскими и минскими реалиями, стоящими за омонимичными топонимами не наблюдается. В Смоленске, например, есть две Китайских стены. Как и во многих городах, обе они являются наименованиями одиночных длинных домов. В Минске же Китайской стеной называют целый комплекс жилых домов по улице Максима Танка с 4-го по 36-й. В Смоленске к тому же часто используется  более лаконичный вариант Китайка.

Камнями в Минске называют скверик за филармонией, в Смоленске – излюбленное рыбаками место на Днепре. Железкой в обоих городах называют железную дорогу и нечто с нею связанное. В Минске это баня, которая строилась для работников локомотивного депо, в Смоленске – Дворец культуры железнодорожников, Железнодорожная больница и Железнодорожная школа. Но среди объектов, именуемых Железкой в Смоленске, был и видеосалон, с железнодорожным ведомством никак не связанный и пользовавшийся на рубеже 1980-1990-х гг. такой популярностью, которая не снилась современным 5D-кинотеатрам. (Никому не нужные ныне видеомагнитофоны в 1980-е и начале 1990-х гг. были для большинства россиян недостижимой мечтой, а для предприимчивых владельцев видеосалонов – средством быстрого обогащения. Типичное газетное объявление тех лет: «Меняю а/м ВАЗ-2108 и видеомагнитофон “Sharp” на однокомнатную квартиру»!) Белорусский топоним Железка интересен и тем, что неофициальная сфера предпочла русскоязычное слово столь же лаконичному официальному белорусскому  названию железной дороги – «чыгунке». И такие смысловые нюансы-отличия можно обнаружить практически в каждом из кажущихся, на первый взгляд, полностью идентичными топонимами.

Другой ряд народных наименований представляет собой омонимичные топонимы, обозначающие не совпадающие реалии и возникшие различными путями. В Минске Батарейкой  по созвучию называют кафе с официальным наименованием «Батлейка». Батлейка – белорусское слово, обозначающее народный кукольный театр, аналогичный русскому вертепу (в неофициальной белорусской топонимии отчётливо просматривается тенденция к русификации).  В дореволюционном Смоленске жители города Батарейками называли земляные укрепления, на которых располагались артиллерийские батареи. «Спросите у местных крестьян, что у них за развалины – и всегда получите один ответ: “Костёлы”. – “Костёлы” да “батарейки” – в этих двух словах и заключаются все историко-археологические сведения местных жителей» [2, 94].

         Железным Феликсом минчане вполне логично нарекли бюст Феликса Дзержинского, смоляне же подобным словосочетанием в советскую эпоху называли питейное заведение («В нём стояли винные автоматы, откуда на приобретённый жетон вы получали почти полный стакан неплохого вина» [1]).

        Звёздочка в Смоленске  – это Вечный огонь в сквере Памяти героев, в Минске – универсам «Звёздный». Бухенвальдом в столице Беларуси по созвучию с глаголом «бухать» студенты окрестили две столовые, в которых сответствующим образом проводили время. Другая реалия и другая мотивация породили аналогичный смоленский топоним. Здесь он именует завод «Кентавр». Предприятие создавалось на территории бывшей колонии строгого режима, что, по всей видимости, и мотивировало его прозвище. Ещё один семантический пласт топонима Бухенвальд проявляется при сопоставлении с другим смоленским заводским прозвищем Изнуритель (так называют завод «Измеритель»): не все в стране победившего безработицу социализма разделяли жизненные установки Алексея Стаханова и Паши Ангелиной. Неофициальное имя завода так прочно укоренилось в сознании его рабочих, что некоторые из них при опросах во время следствия по делу смоленского маньяка Стороженко напротив места работы, нимало не смущаясь, написали Бухенвальд, чем вызвали сначала глубокое недоумение, а затем негодование московских следователей.

        Пентагон в Минске (штаб Белорусского военного округа) мотивирован функциональностью, совпадающей с «подарившим» прозвище зданием американского министерства обороны. В Смоленске Пентагоном назвали, во-первых, жилой пятиугольный дом, и внешне, и наличием внутреннего дворика, напоминающий вашингтонский аналог, а, во-вторых, студенческое общежитие за очень строгий пропускной режим.

        Стометровка в белорусской столице – это часть проспекта Независимости, являющаяся рабочим местом девушек лёгкого поведения. В Смоленске – это несанкционированная протяжённая торговая точка на Колхозной площади. Торгующие на ней приезжие белорусы с появлением полиции покидают Стометровку, проявляя завидные спринтерские качества. Возможно, в Минске столь же быстро бегут от милиции на проспекте Незавсимости представительницы древнейшей профессии.

И наконец, Труба в Минске – это подземный переход, к тому же их здесь две Маленькая (Малая) и Большая. В Смоленске это наземный своеобразный «мост» над оврагом, по которому ходили пить пиво в Шалман или в баню («трубы горят – иди по Трубе»).  

        Третья группа топонимов, представляющих интерес при сопоставлении, – это различающиеся наименования схожих реалий. Опираясь на них, можно говорить о своеобразии той или иной региональной системы неофициальных топонимов. Например, комплекс зданий Белорусского государственного педуниверситета минчане называют Педуном. Смоляне же Смоленский государственный университет, с 1998 по 2005 гг. бывший педагогическим университетом, называют Педом или Педами («учусь в Педах», «буду поступать в Пед»).  Аналогичным образом белорусские варианты неофициального наименования медицинского вуза Медун и Медик отличаются от смоленских наименований Медуха и Меды.  В последнем варианте, типичном  для неофициальных имён вузов Смоленска (Педы, Физы), слышится к тому же нечто сладкое – глядя на количество желающих «попасть» в вуз абитуриентов, задумываешься, «не мёдом ли там намазано»? Объекты с названием «Юбилейный» (площадь, гостиница и ресторан) в Минске называют Юбилейкой. В Смоленске по отношению к Камерному театру (бывший кинотеатр «Юбилейный») и соседствующей остановке общественного транспорта используются более лаконичные топонимы Юбик и Юбочка.

        Примыкают к этой группе случаи, когда идентичные объекты в одной из рассматриваемых региональных систем остаются без неофициального наименования. В связи с недостаточной полнотой минского материала, мы выделили случаи отсутствия смоленских аналогов некоторым белорусским народным топонимам. В Смоленске, в отличие от Минска, не были зафиксированы сокращённые и искажённые варианты, связанные с филармонией (Фила, Филара), Макдональдсом (Макдон, Макдак, Даблдональдс), Серебрянкой (Сербия, СереБронкс) и улицей Маяковского (Маяковка). Вероятно, для обретения прозвища объекту необходимо стать достаточно значимым для занимающейся словотворчеством социальной группы (чаще всего – это молодёжь).

        И последняя группа сопоставляемых наименований – это топонимы, возникшие в силу действия схожих языковых «механизмов». Например, порождающей прозвища домов метафоризации (в приводимых ниже примерах смоленские варианты для наглядности выделяем курсивом: Кораблик, Ослиные уши, Тюльпан, Шляпа, Кукурузы – Линкор, Крокодил, Паровоз, Градусник, Грибки) или снижающей официальный пафос ироничности при номинации памятников (Непьющий, Памятник шопоголикам, Мужик с сотовым телефоном, Дети возле туалета – Памятник мужу, Пивная кружка, Миша с Блони, Слоник на комоде). Неофициальная топонимика в обоих регионах, да и на территории всего бывшего СССР активно использует сокращеня и определённые разговорные суффиксы, придающие коммуникации динамичность и неформальный характер (Комса, Мясо, Грушевка, Жданы, Коржи, Паркуша – Бакуха, Багрянь, Нормашка, Кисель, Черня, Питоша).

И в Смоленске и в Минске можно встретить антропонимы, хранящие имена и прозвища своеобразных народных героев. В столице Белоруссии Моргушей назвали небольшой магазин продовольственных товаров рядом с общежитиями БИМСХ, где в 1980-е гг. работала продавщица с нервным тиком глаза. Гастроном на проспекте Ленина (ныне Независимости) именовали У Юзика в честь грузчика Юзека, помогавшего знакомым в дефицитные 1980-е гг. без очереди покупать водку.

В Смоленске забегаловку в угловой части здания по ул. Крупской (44А) прозвали У Даниловны, что отразило заслуженно уважительное отношение к Нине Даниловне Котовой, которая более 20 лет приветливо встречает и качественно обслуживает свою не всегда безупречную клиентуру. Блуждающий топоним У Юрича  используется смоленскими музыкантами-рокерами и рок-н-рольщиками для обозначения своей репетиционной базы, основателем и бессменным руководителем которой является Василий Юрьевич Гетманцев.

        Таким образом, региональная неофициальная топонимика возникает в силу определённых общеязыковых закономерностей, она обладает своеобразными чертами, отражающими исторические, этнические, географические и социокультурные  особенности места её возникновения.

Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №15-03-00443

Литература

1. Олег Разумовский. Улицы (http://lapsha.su/literatura/razumovsky/18-uliczy.html).
2. Смоленские мемории. Вып. III. Смоленск, 2013.^[1]

D.V. Buteev

The Regional State Educational Budget Establishment of Higher Professiona Education “The Smolensk State Institute of Arts”

Boutya@mail.ru

A. I. Vinokurov

The Regional State Educational Budget Establishment of Higher Professiona Education “The Smolensk State Institute of Arts”

Comparative analysis of informal place names of Smolensk and Minsk

Keywords: informal names, urbanamerica, comparative analysis, ethnos, is a small genre of folklore

The article attempts a comparative analysis of informal place names of Smolensk and Minsk. Traced the General laws of the emergence of informal regional names, identified some features of each considered language toponymic systems.

Молодёжный сленг в неофициальной топонимии г. Смоленска. Наименования мест досуга

Бутеев Д.В.

к.филол.н. доцент кафедры гуманитарных наук

СГИИ (Россия, г. Смоленск)

Вот так система ловит нас за революционный хайр

и возвращает в лоно родной культуры,

заботясь о сохранении нашей идентичности…

В.О. Пелевин «Любовь к трём цукербринам»

        Неофициальная топонимика современного города является продуктом совместного словотворчества всех его жителей. Однако доля наименований, возникающих и активно функционирующих в молодёжной среде, безусловно, преобладает. В поле зрения научного исследования уже попадали отдельные пласты молодёжного сленга, связанные с неофициальной топонимикой Смоленска. Это, во-первых, наименования учебных учреждений [Бутеев 2015, с. 26-31] (среди рассмотренных, кстати, была и Артуха^[1]), а, во-вторых, неофициальные топонимы, создаваемые студентами отдельных вузов – Медакадемии [Махонина 2015, с. 174-178], СмолГУ, Энергоинститута, Сельхозакадемии [Махонина 2015].  

        В этой статье мы обратимся к принятым в молодёжной среде неофициальным наименованиям различных заведений, так или иначе связанных с досугом. Наиболее распространённым развлекательным времяпровождением молодёжи и в прошлом и в настоящем были танцы. Воспоминания старожилов донесли до нас народные наименования двух танцплощадок, располагавшихся в  Лопатинском саду на возвышенностях Королевского бастиона. Это Веранда и Площадка. Веранда находилась над лодочной станцией, Площадка – напротив. Смоляне, не мудрствуя лукаво, преобразовали являющиеся абсолютными синонимами имена нарицательные «танцверанда» и «танцплощадка» в имена собственные и перестали путаться. Веранда, будучи популярней, пережила Площадку, но в начале 1970-х гг. тоже сыграла в ящик (её разобрали и убрали). По воспоминаниям Л.Ф. Степченкова (1930 г.р.), в довоенное время Площадка была бесплатной, а Веранда именовалась Фокстротной танцплощадкой и была платной – на ней играл оркестр^[2]. Название, вероятно, отражало музыкальные веяния той эпохи.

В 1960-е гг. платными были обе танцплощадки (как сообщают информанты, вход обходился в 50 копеек, танцы продолжались с 19 до 23 часов). На Веранде играл эстрадный ансамбль под руководством В.С. Гелика, а на Площадке духовой оркестр под руководством М. Феоктистова. Нетрудно догадаться, где танцевала молодёжь, а где те, кто постарше. Ансамбль Гелика был удостоен четырёх статей-нападок в местной прессе (названия говорят сами за себя: «Мёртвые трубы», «Прожорливый саксофон» и т.п.) и грамоты от министра культуры СССР Е.А. Фурцевой. В начале 1970-х гг. музыкальный коллектив переместился с холма над лодочной станцией в танцзал «Молодость» и просуществовал до 1988 г.

В 1970-е гг. вошли в обиход ещё два наименования Дыра и Зверинец. Они употреблялись по отношению к любой из двух танцверанд. Происхождение топонима Дыра информант не пояснил, по поводу Зверинца можно предположить, что название обязано своим рождением либо сходству огороженной танцплощадки с клеткой в зоопарке^[3]**, либо соседству скульптурных изображений львов. Об остальных гипотезах благоразумно умолчим.

Упомянутый выше танцевальный зал «Молодость», открывшийся в 1967 г. (архитектор Л. Верхоглядов), получил прозвища Молодуха и Аквариум. Топоним Аквариум повсеместно используется для наименования зданий, включающих в себя большое количество стеклянных элементов. Танцевальных залов по такому проекту в СССР было возведено три (в Смоленске, Ташкенте и Сочи). Смоленск не Сочи, тем более не Ташкент – в стеклянном помещении порой было очень холодно. Не предусмотрел этого архитектор Верхоглядов. В наши дни идут работы по реконструкции танцзала, которые, безусловно, изменят его облик. Скорее всего, топоним Аквариум по отношению к Молодухе станет устаревшим.

В 1971 году было возведено здание Дома офицеров. Ныне оно стало культурным центром «Губернским», но старое наименование до сих пор в ходу. Иногда используется любовно-сокращённый вариант Домик. Сокращение (характерный для разговорного общения приём, весьма распространённый в неофициальной топонимике) привело к возникновению и топонима Губа, омонимичного существующему в языке слову, не имеющему, на наш взгляд, смысловой связи с объектом наименования. А вот омонимичный вариант из армейского жаргона (губа – гауптвахта) можно соотнести со старым названием – Дом офицеров (в армии говорят: «отдохнуть на губе»). В этом случае топоним приобретает ироничное звучание. Используются в наши дни ещё два наименования этого объекта Губерния и Губерня, являющимися производными от официального наименования, причём, во втором случае образовалось не существующее в языке слово.

Танцевальные вечера принесли известность и Культурному центру УВД по Смоленской области (проспект Гагарина, 15), который в народе прозвали Полицией. Топоним возник еще до того, как было осуществлено переименование милиции в полицию в 2011 г.^[4], и отражал немного ироничное отношение населения к органам, подчеркивая их репрессивный характер. Ныне ироничный оттенок утрачен.

Был свой культурно-танцевальный центр и на правом берегу Днепра. Это открывшийся ещё в 1957 году  Дворец культуры железнодорожников (Витебское шоссе, 10), прозванный Железкой. Сниженность топонима кажущаяся, словом «железка» вполне нейтрально называют многое относящееся к железной дороге. Например, в книге «Смоленск и его улицы» Б.Н. Перлин пишет о жителях Старо-Московской улицы: «Жизнь слободки изменилась после постройки железной дороги. Большинство мужчин ушли на “железку”» [Перлин 2012, с. 188].

В перестроечное время к радости всех тех, чьи сердца требовали перемен,  количество мест, где можно потанцевать существенно возросло, изменилось и качество танцевального отдыха. На это порой косвенно указывает и неофициальная топонимика. Студенческий данс-клуб «Motor-12» в здании общежития сельхозинститута (ул. Козлова, 3А) был прозван Голубой устрицей. Топоним, заимствованный из фильма «Полицейская академия», возник на волне повального увлечения американским кинематографом и проникновения в нашу жизнь других «нехороших» западных веяний. После закрытия клуба из употребления вышел.

Загоном и Конюшней называли популярную на рубеже веков дискотеку ЦДМ (центра досуга молодёжи), располагавшуюся в здании ЦНТИ (ул. Кирова, 22Б, вход со стороны ул. Колхозной). Приобретя репутацию неспокойного, злачного места и вариант расшифровки аббревиатуры – «центр деградации молодёжи»^[5], дискотека была закрыта в 2004 г. Её грубоватые неофициальные наименования – своеобразная оценка низкого качества предоставляемых развлекательных услуг.

Проводились дискотеки и в помещении-тамбуре между основным корпусом и актовым залом Энергоинститута (Энергетический проезд, 1). В начале 1990-х гг. молодёжь называла этот «танцклуб» Сквозняком, а затем дующие по всей стране ветры перемен, безобидный Сквозняк преобразили в грозный Циклон. Произошло это в связи с тем, что помещение около 1994 г. занял клуб «Циклон-B», «В» – латинское, могло произноситься и по-английски. «Циклон-B» – это название отравляющего вещества, которое использовалось для массового уничтожения людей в газовых камерах лагерей смерти. Странный выбор официального названия клуба.

Ночной танцевальный клуб «У Никольских ворот» (ул. Коммунистическая, 21) прозвали Николкой. В отличие от других слов, образованных таким же обычным для разговорного стиля способом (стяжением с прибавлением суффикса -к-, см. Колхозка, Наркологичка и т.д.), топоним звучал неожиданно любовно, благодаря совпадению с уменьшительно-ласкательной формой распространённого русского имени.

        Свою лепту в коллекцию неофициальных топонимов нашего города внесли и клубы 2010-х гг. Это Адрик – клуб «ADRENALIN» (ул. Парижской Коммуны, 22). Топоним был образован путём сокращения с прибавлением уменьшительно-ласкательного суффикса -ик. Летом 2013 г. клуб закрылся, с сентября того же года на его месте открылся клуб «Manhattan Plaza Smolensk». Ашка – «А Клуб» (ул. Кирова, 29Б). Альтернативный музыкальный клуб, открывшийся в конце 2010 г. Образцом для создания топонима послужила та же словообразовательная модель, что породила Яшку – находящееся в четырёхстах метрах«Ya-cafe», или «Я-кафе» (ул. Николаева, 23). Девятка – клуб «Девятый вал» (ул. Рыленкова, 40). Являясь достаточно молодым смоленским клубом, уже успел прославиться своим дизайном, напоминающим палубу корабля, и своими вечеринками, на которых нередко выступают гости из Москвы и других городов. Способ образования топонима весьма продуктивен для разговорного стиля – сращение с суффиксацией. Утрата метафоричности прозаической Девяткой в сравнении с образно характеризующим зашкаливающие эмоции «Девятым валом», по всей видимости, не сильно огорчает чуждое поэтическим настроениям практичное молодое поколение.

        Подводя итог, следует отметить, что неофициальная топонимика, являясь одним из жанров современного городского фольклора, позволяет этнической группе, занимающейся словотворчеством, и реализовывать творческий потенциал в процессе создания новых слов, и давать определённые оценки современным реалиям, и повышать эффективность коммуникации в психологическом и лингвистичексом аспектах.

Литература:

1. Перлин Б.Н. Смоленск и его улицы: историко-географические очерки. Смоленск. 2012.
2. Бутеев Д.В., Сергеев В.Ю. Неофициальные наименования учебных заведений г. Смоленска // Ономастика в Смоленске и  Витебске: проблемы и перспективы исследования. Смоленск, 2015. С. 26-31.
3. Махонина А.К. Неофициальная топонимия в речи студентов-медиков г. Смоленска // Лингвострановедческие основы межкультурной коммуникации. Смоленск, 2015. С. 174-178.
4. Махонина А.К. Процесс словотворчества и неофициальная топонимия в студенческой среде г. Смоленска.

Д.В. Бутеев

доцент кафедры гуманитарных наук

ОГБОУ ВО «Смоленский

государственный институт искусств»

Смоленский миф в повести Б. Васильева «Летят мои кони…»

С первой половины XIX века в отечественной и мировой литературе начали формироваться такие разновидности локальных текстов, как «петербургский», «московский», «крымский», «итальянский» («венецианский» и «флорентийский»), «лондонский» тексты. В основе каждого локального текста лежит миф. Природа его двояка. С одной стороны он является продуктом художественного творчества, с другой – основой для создания новых произведений, то есть обладает текстопорождающими свойствами. Исследовательница М.В. Селеменева приводит такие примеры городских мифов, как  «миф о миражном городе на воде (венецианский текст), миф о третьем Риме (московский текст), миф Тавриды (крымский текст), миф о городе туманов – столице островного государства (лондонский текст)».

В поле зрения смоленского краеведения и филологии ещё пока не попадал вопрос о «cмоленском» мифе, являющемся разновидностью провинциального городского мифа. На наш взгляд, за многовековую историю нашего города фольклор и литература (причём не только отечественная, но и мировая^[1]) накопили обширный художественный материал, являющийся «смоленским текстом». В основе этого текста лежит целый ряд мифологем (составных элементов мифа), которые в совокупности составляют своеобразный и в то же время возникший по типичной структурной модели «смоленский» миф. Например, от Рима и Москвы Смоленск позаимствовал мифологему – «город на семи холмах». По всей видимости, для провинциальных мифов вторичность типична. Непростая историческая судьба Смоленска, сожжённого дотла Атиллой (если верить «Саге о Тидрике Бернском»), Сигизмундом III, Наполеоном, Гитлером, а также герб города с изображением птицы Феникс^[2] породили мифологему^[3] возрождающегося из пепла города и т.д.

        Одним из тех, кто внёс значительный вклад в создание «смоленского» текста, был Б. Васильев. «Смоленские страницы» Б. Васильева были подробно рассмотрены В.А. Корнюшиным в его монографии «Чтобы услышать голос прошлого…». Опираясь на это исследование, мы выделили в произведениях Б. Васильева совокупность мифологем, составивших его «смоленский» миф. На наш взгляд, из всего созданного писателем в наибольшей степени «пропитаны» «смоленским» мифом повесть «Летят мои кони…» и роман «И был вечер, и было утро». В первом произведении Смоленск предстаёт перед нами в своём «истинном» обличье, а во втором, прячется под наименованием «Прославль».

В романе находит развитие заявленная в повести оригинальная, существенно отличающаяся от общепринятой интерпретация «смоленского» мифа, и к его анализу мы планируем обратиться в последующей исследовательской деятельности. В этой же статье мы обратимся к повести «Летят мои кони…».  Ключевая мифологема в ней создана на основе индивидуально-авторского образа, не имеющего аналогов в довасильевском «смоленском» тексте.  «Смоленск моего детства еще оставался городом-плотом, на котором искали спасения тысячи терпящих бедствие» [1, 6]. Следует отметить, что образ спасительного плавсредства в художественном мире Б. Васильева используется не только применительно к Смоленску. В прологе романа «И был вечер, и было утро» рассказчик говорит о своём отце: «Мы и друзья были отцовским миром, островом в океане, кораблем, на котором он, как и всякий человек, пересекал реку от берега, где ему даровали жизнь, до берега, где ему даруют смерть» [3, 571]. Сопоставление Смоленска именно с плотом, а не, например, с более надёжным в плаваниях кораблём, неслучайно, оно подчёркивает беззащитность спасающегося на нём мира перед лицом грядущих исторических бурь.  

Образу города-плота, на наш взгляд, рифмующемуся с библейским Ноевым ковчегом, Б. Васильев даёт меткое историческое обоснование, а также заключает его в яркую рамку художественной образности. «Город превращают в плот история с географией. Географически Смоленск – в глубокой древности столица могущественного племени славян-кривичей – расположен на Днепре, вечной границе между Русью и Литвой, между Московским великим княжеством и Речью Посполитой, между Востоком и Западом, Севером и Югом, между Правом и Бесправием, наконец, потому что именно здесь пролегла пресловутая черта оседлости. История раскачивала народы и государства, и людские волны, накатываясь на вечно пограничный Смоленск, разбивались о его стены, оседая в виде польских кварталов, латышских улиц, татарских пригородов, немецких концов и еврейских слободок. И все это разноязыкое, разнобожье и разноукладное население лепилось подле крепости, возведенной Федором Конем еще при царе Борисе, и объединялось в единой формуле: ЖИТЕЛЬ ГОРОДА СМОЛЕНСКА. Здесь победители роднились с побежденными, а пленные находили утешение у вдов; здесь вчерашние господа превращались в сегодняшних слуг, чтобы завтра дружно и упорно отбиваться от общего врага; здесь был край Ойкумены Запада и начало ее для Востока; здесь искали убежища еретики всех религий, и сюда же стремились бедовые москвичи, тверяки и ярославцы, дабы избежать гнева сильных мира сего. И каждый тащил свои пожитки, если под пожитками понимать национальные обычаи, семейные традиции и фамильные привычки. И Смоленск был плотом, и я плыл на этом плоту среди пожитков моих разноплеменных земляков через собственное детство» [1, 6-7].

Эта объёмная цитата содержит в себе и ещё один очень важный компонент «смоленского» мифа, характеризуя Смоленск как город «добра», город межнациональной терпимости. На дальнейших страницах повести при описании мира своего детства Б. Васильев последовательно насыщает эту мифологему дополнительными обертонами. Чаепитие, во время которого бабушка мудрой сентенцией тушит зарождающийся межнациональный конфликт; целый ряд примеров взаимопомощи как основы жизненного уклада, пронизанного бытовым интернационализмом; и наконец, как кульминационный аккорд – гибель доктора-латыша Янсона, ценой своей жизни спасшего двух детей. Вытащив из канализационного колодца^[4] одного и успев привязать верёвку к другому, он потерял сознание и умер от отравления метаном.  Апофеозом всепобеждающего добра, не знающего национальных различий становится сцена похорон доктора. Кладбище, полное «православных и католичек, иудеек и мусульманок, лютеранок и староверок, истово религиозных и неистово неверующих — всех, молящихся за упокой души и вечное блаженство не отмеченного ни званиями, ни степенями, ни наградами провинциального доктора Янсена…» [1, 14].

Структурная организация Смоленского мифа Васильева основана на прочной взаимосвязи элементов-мифологем. Идея межнационального бесконфликтного общежития тесно связывает с мифологемой города-плота весьма распространённую в мифологиях всего мира мифологему мирового древа. В повести «Летят мои кони…» она реализуется в образе дуба. «Напротив, через овраг, почти осеняя домик ветвями, рос огромный дуб. Сегодня такое дерево непременно обнесли бы оградой и снабдили табличкой: “ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ”, но дуб не дожил до наших дней: в войну его спилили немцы. <…> Могучий дуб, под сенью которого мирно уживались русские и поляки, евреи и цыгане, татары и венгры: не по этой ли причине и спилили тебя проклятые наци?» [1, 8] Учительница во время экскурсии рассказала ученикам историю этого дерева: «Этот дуб — остаток священной рощи кривичей, которые жили в Гнездово, неподалеку от Смоленска, где и по сей день сохранилось множество их могильных курганов. <…> Смолили суда, молились богам в священной роще и плыли дальше из варяг в греки. И постепенно вырос город, в названии которого сохранился не только труд его первых жителей, но и аромат его красных боров.

Я прикоснулся к дубу раньше, чем учительница велела это сделать. Ей-богу, я помню до сей поры его грубую теплоту: теплоту ладоней, пота и крови моих предков, вечно живую теплоту Истории» [1, 9-10].

        В соответствии с распространёнными в мировых мифологиях и религиях концепциях об утраченном Золотом веке, Потерянном рае Смоленск как многонациональное пространство, обустроенное по законам Добра, остался в прошлом. В концепции Б. Васильева об утраченном городе Добра на мифологическое накладывается историческое и психологическое. Детские воспоминания всегда окрашивают прошлое в розовые тона. «И детство, и город были насыщены Добром, и я не знаю, что было вместилищем этого Добра – детство или Смоленск» [1, 8]. Исторические же катаклизмы первых десятилетий XX века, по мнению писателя, принесли другие, чуждые ему, жизненные ценности и нравственные ориентиры.  «Я люблю тебя, старый Смоленск <…>. Ныне от тебя остались осколки, как от греческих амфор <…>. Твоя крепость выдержала пять осад, но она не могла выдержать ни последней войны, ни лихорадочного послевоенного строительства. И если знаменитые Молоховские ворота взорваны давно, то твоя еще более знаменитая Варяжская улица – твоя благородная седина, знак твоей древности – переименована в Краснофлотскую совсем недавно, а в десятке шагов от рвов бывшего Королевского бастиона, где когда-то насмерть стояли твои жители во главе с воеводой Михаилом Шеиным, построен танцевальный зал…» [1, 7-8].

        Подводя итог, отметим, что индивидуально-авторский Смоленский миф Б. Васильева, основанный на глубоких пронзительных чувствах, питаемых к городу детства, на порой субъективных впечатлениях, представляет собой исторически убедительный, художественно цельный и яркий феномен, высвечивающий «лица необщее выражение» нашего древнего города.  

Д.В. Бутеев

(Смоленск, Россия)

УДК 821.161.1

НОВЫЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРИЁМЫ СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ. НЕИСТОРИЧЕСКИЙ РОМАН Е.Г. ВОДОЛАЗКИНА «ЛАВР»

        Ключевые слова: исторический роман; древнерусская литература; современный литературный процесс;  национальная идея; анахронизм.

        Аннотация: В статье анализируются художественные особенности современного романа Е.Г. Водолазкина «Лавр». Акцент сделан на рассмотрении единства идеологического, содержательного и образного планов этого новаторского произведения.

Читатель уже понял, что «сюжет» развивается

 не во времени, а в вечности.

Х.Л. Борхес. «Оправдание “Бувара и Пекюше”»

Евгений Водолазкин (род. в 1964 г.) – специалист по древнерусской литературе, доктор филологических наук, сотрудник Пушкинского Дома, ученик Д.С. Лихачева. Первый его роман "Соловьев и Ларионов", увидевший свет в 2009 году, в 2010-м вошел в шорт-лист «Большой книги». Это был первый опыт художественного освоения прошлого, предпринятый Водолазкиным в крупной прозаической форме. Главные герои романа – современный историк Соловьев и белый генерал Ларионов. Жизнь последнего окружает множество тайн, и за их разгадывание берётся ученый.

Следующий роман Водолазкина «Лавр» (2012 г.) стал лауреатом премии «Большая книга» 2013 года.  Сам писатель определил жанр этого произведения как «роман-житие» и дал ему декларативный подзаголовок «неисторический роман». События разворачиваются в XV веке на Руси. Главный герой Арсений рано осиротел, успев перенять тайны врачевания у деда Христофора. Он живёт в одиночестве и лечит людей. Среди вылеченных оказывается молодая девушка Устина, ставшая Арсению невенчанной женой. Они любят друг друга, у них должен появиться ребёнок, но во время родов Устина умирает, их сын погибает в утробе. В этом есть вина и Арсения, не пожелавшего воспользоваться услугами повитухи. Убитый горем вдовец с трудом возвращается к жизни и решает посвятить её памяти умерших жены и сына. Он становится странником, исцеляющим людей, а затем и юродивым, принявшим имя возлюбленной. Паломником он приходит в Иерусалим, где постригается в монахи и получает последнее своё имя – Лавр, с которым и отходит в мир иной…

Значимость романа Водолазкина, в первую очередь, состоит в том, что писатель берётся за решение тех непростых задач, которые современная литература, и искусство в целом, предпочитают не замечать из-за их сложности и неангажированности. Во-первых, это проблема положительного героя, найти и изобразить которого крайне редко удаётся российским писателям-современникам, более преуспевающим на ниве дегероизации и в показе самых разнообразных личностей «со знаком минус». Найдя решение проблемы в обращении к хорошо знакомой ему эпохе – русскому средневековью, Водолазкин в одном из интервью так прокомментировал свои творческие поиски: «Проблема описания "положительно прекрасного человека" чрезвычайно сложна. На современном материале решать ее почти невозможно, <…>. Я понимал, что, взятый с нынешней улицы, такой герой будет попросту фальшив. И я обратился к древней форме – к житию, только написал это житие современными литературными средствами».

Вторая проблема, закономерно и обострённо злободневная в эпоху господства декадентствующего постмодернизма, связана с ослаблением, почти утратой этического компонента в современной литературе. Об актуальности вечных тем и о выборе особого, основанного на временном зазоре, формата разговора с читателем о высоких материях сам Водолазкин  говориит так: « Есть то, о чем легче говорить в древнерусском контексте. Например, о Боге. Мне кажется, связи с Ним были прямее. Важно уже то, что они просто были. Сейчас вопрос этих связей занимает немногих, что озадачивает. Неужели со времен Средневековья мы узнали что-то радикально новое, что позволяет расслабиться?»

С одной стороны, обращаясь к нравственно ориентированной тематике в тот историко-культурный момент, когда от воспитательной функции и презентации положительного образца отказалась не только литература, но и школа (выведены из школьной программы «Как закалялась сталь», «Повесть о настоящем человеке», «Поднятая целина»…), Водолазкин движется против течения. «Я хотел рассказать о человеке, способном на жертву. Не какую-то великую однократную жертву, для которой достаточно минуты экстаза, а ежедневную, ежечасную жизнь-жертву. Культу успеха, господствующему в современном обществе, хотелось противопоставить нечто иное», – отмечает он в уже цитировавшемся выше интервью.   С другой стороны, в своём противостоянии «Лавр» не одинок и отечественное искусство наших дней в лучших своих проявлениях стремится художественно ответить на запросы времени. Дальнейшее геополитическое развитие России и формирование устойчивого, способного преодолевать исторические катаклизмы и решать насущные задачи современности общества требует определения верного вектора движения, основанного на обеспечивающих жизнестойкость этноса ориентирах.

Одна из первоочередных идеологических задач сегодняшнего дня – художественное воплощение идеи связи поколений. Пропасть, которая пролегла между поколением, выросшим и воспитанным в коммунистическую эпоху, и постперестроечным, на первый взгляд, кажется непреодолимой. На этом контрапункте и взросла конфронтация в российском социуме, мешающая его дальнейшему успешному развитию. Идея связи поколений, наличия и сохранения некоего нацию сберегающего элемента, становится основополагающей в произведениях З. Прилепина (рассказ «Любовь»), А. Звягинцева (фильм «Возвращение») и некоторых других авторов. Есть в русской нации некий стержень, который, обрастая актуальным в различные периоды идеологическим мясом, будь то православие, коммунистическая идея или же «демократические верования» наших дней, позволяет ей раз за разом преодолевать различные исторические катаклизмы, начиная с монголо-татарского нашествия, заканчивая Великой Отечественной войной и крахом Советского Союза.

Необычная повествовательная манера романа «Лавр», охарактеризованном в подзаголовке как «неисторический» (провокационно, на наш взгляд), позволяет Е. Водолазкину придать идее преемственности (за счёт отказа от традиционной исторической достоверности) своеобразное и по-особому убедительное звучание. Именно в этой идеологической авторской установке и лежит, на наш взгляд, ключ к пониманию стилистической неоднородности произведения, герои и автор-повествователь которого свободно переходят от древних речевых формул к нейтральным и подчёркнуто современным оборотам. «А за кого же тебя ещё принимать, удивился Фома. Посмотри на себя, Арсение. Ты и есть юродивый, иже избра себе житие буйственное и от человек уничиженное». И немного далее «Вспомни, как было в Белозерске. Оно тебе надо?» [2: 179].

Эти и подобные языковые особенности романа, включая целый ряд порой шокирующих читателя анахронизмов («пластиковые бутылки, конечно, несколько подпортили впечатление» – интернет-комментарий читателя), формируют оригинальный аморфный, но в то же время философски углублённый хронотоп, художественно воплощающий мысль о незыблемости истинных духовных констант, колеблемых «сиюминутностью».

Следует подчеркнуть, что анахронизм в историческом (или «неисторическом») романе «Лавр» выступает в качестве многофункционального приёма-инструмента, позволяющего решать широкий спектр художественных задач. Выпяченные «пластиковые бутылки» в средневековом лесу [2: 82], подобно литаврам  в 94-й симфонии «Сюрпризе» Й. Гайдна, «встряхивают» «мечтающую на размягчённом мозгу» читательскую мысль, и в то же время дают ей ключ к возможным интерпретациям непростого художественного материала. Постмодернистски иронично-пародийная мысль-«реплика» коровы («что в вымени тебе моём» [2: 170]), спасающей от голодной гибели главного героя, создаёт яркий эмоциональный оксюморон, построенный на диффузии трагедийного и комического. Создают насыщенный ассоциативный фон «современные» афоризмы (органично вплетённые в речь людей Древней Руси). И цитата из «Маленького принца» («мы в ответе за тех, кого приручили» [2: 33]) в устах гладящего приручённого волка Христофора, и обращение к Пушкину характеризующего псковичей (можно сказать, земляков поэта, ещё один смысловой нюанс) Фомы («ленивы и нелюбопытны» [2: 180]), с одной стороны, могут служить дополнительным свидетельством способности заглядывать в будущее этих персонажей, с другой, выполняют обычную для аллюзии расширяющую художественное пространство  функцию (аллюзия «заставляет соотнести цитирующее и цитируемое произведение в целом, обнаружить их общую направленность (или полемичность» [1: 15]).

Причиной отмеченного выше повествовательного полиголосия романа «Лавр» к тому же может быть и своеобразное стилизаторство Е. Водолазкина, знатока особенностей древнерусской литературы, учёного-филолога, являвшегося учеником Д.С. Лихачёва, который обратил в своё время внимание на стилистическую неоднородность «Слова о полку Игореве» и выдвинул гипотезу о диалогическом строении этого прославленного памятника письменности [3].

Названные языковые особенности романа находятся в полном соответствии с его содержанием. Не только позиция повествователя-сказителя (или нескольких повествователей-сказителей) не имеет хронологической закреплённости и легко перемещается из прошлого в современность («Ввиду ограниченного набора медикаментов роль слова в Средневековье была значительнее, чем сейчас» [2: 8]), но и персонажи (юродивый Фома, итальянец Амброджо) обладают даром прозревать будущее, благодаря чему читатель, например, знакомится с некоторыми подробностями жизни некоего Ю.А. Строева, без пяти минут кандидата исторических наук, ведущего раскопки в Пскове в 1977 году.

Своеобразная, не учитывающая современных норм пунктуация «Лавра» («Как же я доберусь до Иерусалима, спросил Арсений» [2: 245]) не только причудливо синтезирует постмодернистский эксперимент наших дней с архаичной «допунктуационной» письменной традицией, но и определённым образом гармонизирует, ритмизирует словесный материал, придавая ему черты музыкального произведения. Как в симфоническом произведении, отдельные партии – рассказчик-рассказчики, обладающие характерными речевыми особенностями персонажи, косноязычная толпа («Ну, это самое, заволновались завеличские. Бить – ещё куда ни шло, но убивать – разве же это благочестие? Смертный, если можно так выразиться, грех» [2: 194]) – дополняя и оттеняя друг друга, сливаются воедино и создают наполненную разнообразными нюансами насыщенную партитуру с символично-философским финалом-катарсисом «Лакримозой»: «За спинами иерархов слышны сдавленные рыдания. С каждым мгновением рыдания становятся громче. Они переходят в сплошной вой, который несется над всем обитаемым пространством. Иона и Питирим продолжают свое движение молча. Их слезы ветром уносит в противоположный конец луга» [2: 440].

Роман Е. Водолазкина «Лавр» – это попытка дать новый импульс развития традиционному историческому роману. Это новаторское произведение, в котором прошлое и настоящее и содержательно, и стилистически, и на языковом уровне сливаются воедино в соответствии с определёнными установками, лежащими в плане идеологии.

Литература

1. Белокурова С.П. Словарь литературоведческих терминов. СПб., 2006.
2. Водолазкин Е.Г. Лавр. М., 2014.
3. Лихачёв Д.С. Предположение о диалогическом строении «Слова о полку Игореве» // Исследования «Слова о полку Игореве». Л., 1986. С. 9-28.

D. V. Buteev

NEW ARTISTIC TOUCHES OF MODERN HISTORICAL PROSE. UNHISTORICAL NOVEL OF E. G. VODOLAZKIN OF "MONASTERIES"

Keywords: historical novel; Old Russian literature; modern literary process; national idea; anachronism.

Summary: In article art features of the modern novel of E. G. Vodolazkin of "Monasteries" are analyzed. The emphasis is placed on consideration of unity of ideological, substantial and figurative plans of this innovative work.

Д.В. Бутеев

Областное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Смоленский государственный институт искусств»

Смоленск, Россия

УДК 81-25 / ББК 81.2Рус

СОПОСТАВИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ НЕОФИЦИАЛЬНОЙ ТОПОНИМИИ СМОЛЕНСКА И ВИТЕБСКА

В статье представлены материалы сопоставительного анализа неофициальной топонимики Смоленска и Витебска. Выявлены общие закономерности появления региональных неофициальных топонимов, описаны некоторые особенности каждой из рассматриваемых языковых топонимических систем. Сопоставительный анализ неофициальной топонимики Смоленска и Витебска показывает исторические особенности кросс-культурных  взаимодействий в контактных  российско-белорусских социумах, интересно дополняет содержание социокультурного портрета Смоленской области.

Ключевые слова: неофициальные топонимы, урбанонимика, сопоставительный анализ, этнос, социокультурный портрет Смоленской области

D.V. Buteev

The Regional State Educational Budget Establishment of Higher Professiona Education “The Smolensk State Institute of Arts”

Smolensk, Russia

COMPARATIVE ANALYSIS OF INFORMAL TOPONYMY OF SMOLENSK AND VITEBSK 

Materials of the comparative analysis of informal toponymics of Smolensk and Vitebsk are presented in article. The general regularities of emergence of regional informal toponyms are revealed, some features of each of the considered language toponymic systems are described. The comparative analysis of informal toponymics of Smolensk and Vitebsk shows historical features of cross-cultural interactions in contact Russian-Belarusian societies, interestingly supplements the maintenance of a sociocultural portrait of the Smolensk region.

Keywords: informal toponyms, urbanonimika, comparative analysis, ethnos, sociocultural portrait of the Smolensk region

Важным этапом изучения региональной неофициальной топонимии является сопоставление местного материала с данными соседних областей. Сравнительный анализ позволяет не только выявить типичные механизмы образования функционально-идентичных языковых единиц в схожих коммуникативных условиях, но и даёт возможность раскрыть своеобразие изучаемого лингвистического феномена, обнаружить то, чем он оригинален.

В Смоленске в течение нескольких последних лет был собран значительный лексический материал, включающий в себя самые разнообразные неофициальные наименования внутригородских объектов [1]. На международной конференции "Региональная ономастика: проблемы и перспективы исследования" (Витебск, 18-19 февраля 2016 г.) этот языковой пласт был нами сопоставлен с минскими неофициальными топонимами [2].

В результате был выявлен целый ряд весьма показательных схожих черт и обнаружены определённые различия в неофициальной топонимии Смоленска и Минска. В то же время в ходе обсуждения доклада было справедливо отмечено, что в нём провинциальный языковой материал сопоставлялся со столичным, а более целесообразным было бы сравнивать лексические пласты одного уровня. Учитывая это замечание, мы избрали в качестве следующего объекта сопоставления – неофициальную топонимию города Витебска.

Смоленская и Витебская области граничат друг с другом, Смоленск и Витебск близки друг другу по возрасту (первое упоминание – 863 и 974 гг. соответственно), количеству жителей (328 906 и 376 226 в 2016 г.) и площади (166, 35 кв. км и 124, 538 кв. км). К нашему сожалению, в Витебске изучение неофициальной топонимии находится на начальном этапе, но всё же определённый материал, вполне достаточный для начального сравнительного исследования, обнаружить всё-таки удалось.

При сопоставлении смоленских и минских топонимов было выделено четыре группы наименований, на основе которых проводился анализ. Это, во-первых, топонимы-омонимы, обозначающие схожие объекты; во-вторых, омонимичные топонимы, обозначающие не совпадающие реалии и возникшие различными путями; в-третьих, различающиеся наименования схожих реалий; в-четвёртых, топонимы, возникшие в силу действия схожих языковых «механизмов».

Такие же четыре группы можно выделить при сравнении смоленских и витебских народных наименований. В обоих городах есть Китайская стена и Китайка (в Смоленске так даже две), Штык, Шайба, Черняховка, Солдатское озеро, Дом специалистов, Пятак, Три грации, Дом Коммуны.

Эта группа топонимов, несомненно, является наиболее важной при выявлении степени схожести сопоставляемых лексических пластов. Несмотря на немногочисленность попавших в поле нашего зрения витебских народных наименований, она всё же убедительно свидетельствует о том, что возникновение значительной части неофициальных топонимов Смоленска и Витебска стало следствием протекания схожих языковых процессов. Длинные многоподъездные дома, занимая заметное место в городском пространстве, вполне закономерно выбираются в качестве организующего внутригородское пространство ориентира и обретают легко запоминающееся метафорическое прозвище-гиперболу – Китайская стена. Ну а, так как неофициальная топонимия, как система, наиболее близка сленгу с его сниженностью и стремлением к краткости, то наряду с нейтральным возникает и используется (особенно в среде молодёжи)  утрачивающий метафоричность вторичный вариант Китайка.

Топонимы этой группы можно назвать стандартным набором неофициальной городской топонимии. Они очень часто встречаются на территории всего постсоветского пространства. Но спешить относить  их к разряду банальных наименований, лишённых творческого импульса и не представляющих большого интереса для исследователей не следует.  Смысловые нюансы, обретаемые многими из таких «стандартных» топонимов в конкретной коммуникативной среде, нередко дополняют их лексическое значение яркими штрихами. Прозвище Шайба в Витебске носит  круглая часть здания, расположенного на улице Ленина, 53 (бывший ресторан «Аврора»). В Смоленске же этот топоним именует не отдельное здание, а слияние четырёх улиц: Верхнепрофинтерновской, Толмачёва, Нижнепрофинтерновской, Витебское шоссе. По поводу же его происхождения у информантов единства нет. Один из них сообщает, что «в 70-х годах на этом месте стоял пивной бар, вернее, как тогда говорили, пивной павильон. Славился тем, что после 14-15 часов пиво там всегда было! Вам молодым, трудно понять, что значит метаться по городу (подобно шайбе на пятачке в разгар хоккейной баталии – Д.Б.), а всюду вывески "Пива нет". <…> Этот павильон был построен в виде идеального цилиндра, где диаметр больше высоты. Остроумный пьющий народ сразу подметил похожесть, окрестил "Шайбой", сразу же и навсегда прижилось!» По второй версии, «…это место получило такое название из-за участка крутящихся рельс (как шайба), на которых раньше разворачивали паровозы. Как раз эта штука находилась на территории ж/д напротив того самого пивного ларька, через Витебское шоссе, за забором. Была демонтирована в 2000-х годах».

Ещё один пример – топоним Штык. В Витебске он, в отличие от смоленского, не только именует воздвигнутый в соответствующей форме памятник событиям Великой Отечественной войны, но и образует смысловую пару с отличающимся грамматической формой числа другим неофициальным топонимом – Штыки (мемориальный комплекс в честь советских воинов-освободителей, партизан и подпольщиков Витебщины на площади Победы). Топонимы Дом с каланчой (смоленский) и Каланча (витебский) отличаются и по форме (не столь существенно, чтобы не составить единой пары), и по содержанию. Первый напоминает о том, что здание в 1886 г. было возведено с пожарной каланчой. В Великую Отечественную войну оно сильно пострадало и было отстроено практически заново, от пожарной каланчи, по саркастическому замечанию старожилов, остался «киоск для газированной воды». Витебская Каланча в размерах не уменьшилась (наоборот, в ходе реконструкций она «росла»), но функциональность тоже изменила, став Витебским областным краеведческим музеем.

Если в приведённых примерах, «ценность» топонимов основывалась на нюансах-различиях, то в случае с Домом коммуны (Домом-коммуной) интерес вызывает сходство судеб витебского и смоленского «собратьев», построенных в эпоху увлечения идеей сплотить людей в одну большую семью (коммуну): оба здания, обретя широкую известность (витебское даже породило неофициальное название целого городского района – 5-й Коммунальный), в посткоммунистическую эпоху, пронизанную индивидуалистическим пафосом, оказались опустевшими и обросли легендами.

Вторая группа (омонимы, обозначающие не совпадающие реалии) представлена топонимами Зелёнка, Яма и Камчатка. В Витебске две Зелёнки. Так называют  окрашенный в зелёный цвет Дворец творчества детей и молодежи (здание бывшего кинотеатра «Октябрь», улица Космонавтов, 2) и ресторан «Зелена гура» (проспект Фрунзе, 56). В Смоленске Зелёнка – это недавно попавший в разряд устаревших локальный топоним с узким ареалом использования, означающий «курилку» учащихся 29-й школы около окрашенного в зелёный цвет забора предприятия «Центрбалкон». Позеленевшие лица отравленных никотином подростков, сливаясь с забором, были не столь заметны педагогам и родителям. Летом 2013 г. предприятие покинуло территорию школы, прихватив с собой забор.

Витебская Яма – это находящееся в низине место встреч и времяпрепровождения молодёжи в районе площади Свободы и летнего амфитеатра. В Смоленске это наименование использовалось-используется по отношению к трём объектам. Во-первых, это пивбар «У самовара» (ул. Дзержинского, 4), при входе в который  необходимо спускаться вниз (заведение играет очень важную сюжетообразующую роль в мистическом рассказе Олега Ермакова «Чаепитие в преддверии»). Во-вторых, Ямой прозвали кафе по ул. Большая Советская, 18/18, при входе в которое тоже надо было спускаться. К тому же в нём можно было познакомиться с легкодоступной женщиной, что вызывало ассоциацию с небезызвестной повестью А.И. Куприна. В-третьих, Ямой называют находящийся в низине магазин (продукты, промтовары, ритуальные услуги^[1]) на съезде с Витебского шоссе в Гнёздове (ул. Шоссейная, 36).

Что же касается Камчатки, то в Витебске это метафорически-географический топоним, характеризующийся удалённостью (район в конце улицы Максима Горького, от трамвайного кольца до речного порта), а в Смоленске так назвали площадку, на которой собирались поклонники отечественного рока («отсылка» к легендарной питерской котельной-музею «Камчатке», в которой работали кочегарами Виктор Цой, Александр Башлачёв и целый ряд других российских рок-звёзд).

 К этой же группе можно отнести и отличающуюся грамматическим числом пару Белые дома – Белый дом. Используемая в Витебске форма множественного числа соотносится с целым районом улиц Коммунистической и Горовца (предположительно, наименование дано по цвету зданий). В Смоленске информанты связывают происхождение прозвища Белый дом с тем, что в здании живёт (или жил) криминальный авторитет по кличке Америка, чьё «географическое» прозвище и породило топоним.

Третья группа топонимов (различающиеся наименования схожих реалий) в большей степени, нежели другие, позволяет выявить своеобразие местной неофициальной топонимиии. К сожалению, малочисленность попавших в поле нашего зрения витебских неофициальных топонимов, препятствует проведению полноценного сопоставления. Тем не менее определённые наблюдения и в этом лексическом сегменте удалось осуществить. Различными способами смоляне и витебчане осуществили трансформацию в неофициальный топоним проспекта Строителей. В Витебске родилось слово Строяки, а в Смоленске стали использовать имя нарицательное в значении собственного: «Живу на Проспекте». В связи с тем что рядом проспектов больше нет, топоним позволяет верно сориентировать собеседника (проспект Гагарина располагается в отдалении, да и проспектом смоляне его практически не называют). Помимо неофициального имени Черняховка, бытующего в обоих городах (в Смоленске это улица Черняховского вместе с прилегающими окрестностями^[2], а в Витебске – проспект, носящий то же имя), в неофициальной сфере были образованы и два различных варианта: Черняхи (в Витебске) и Черня (в Смоленске). Как видно из приведённых примеров (Строяки, Черняхи) и целого ряда подобных случаев (Терехи, Пески, Клины, Москали, Луга, Юга), в витебской неофиальной топонимии при словообразовании активно используется форма множественного числа, в Смоленске же эта деривационная модель малопродуктивна.

Что же касается топонимов четвёртой группы (топонимы, возникшие в силу действия схожих языковых «механизмов»), то здесь можно наблюдать весьма широкий спектр самых разнообразных соответствий. В обоих урбанистических пространствах используются цветовые имена домов (в приводимых ниже примерах смоленские варианты для наглядности выделяем курсивом: Синий дом, Белые дома и Малинка, Фиолетовый, Серый дом), прозвища зданий, созданные на основе зрительных ассоциаций (Баян, Стакан, Батарея и Крокодил, Паровоз, Градусник), языковая игра на основе трансформации надписей на вывесках (Вася – магазин «Для вас», Гришковец – магазин «Григорьевский»; Дом-два – супермаркет «Второй дом», Тыблоко – косметико-парфюмерный магазин «Яблоко», Рога и копыта –  дом, в котором находится магазин сувениров «Рогачев и Ко»), арифметически-сленговые  замены (Штука — площадь Тысячелетия Витебска; Копейка – общежитие № 1 медакадемии, Полторашка – школа № 15), снижающая официальный пафос ироничность при номинации памятников (Три бабы, Штопор – Памятник мужу, Пивная кружка, Миша с Блони, Слоник на комоде), сокращения и специфические разговорные суффиксы, придающие коммуникации динамичность и неформальный характер (Юрка, Маяк, ХС, Техноложка, Тубик, Эвик, Клины  – Бакуха, Багрянь, Нормашка, Кисель, Черня, Питоша).

        Всё выше отмеченное, позволяет констатировать, что региональная неофициальная топонимика возникает в силу определённых общеязыковых закономерностей и в то же время обладает своеобразными чертами, отражающими исторические, этнические, географические и социокультурные  особенности места её возникновения.

Публикация подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта №15-03-00443

Литература.

1. Бутеев Д.В., Сергеев В.Ю., Сибиченков А.Г. Словарь неофициальных топонимов г. Смоленска. Смоленск, 2014. 336 с.
2. Винокуров А.И., Бутеев Д.В. Сопоставительный анализ неофициальной топонимии Смоленска и Минска // Региональная ономастика: проблемы и перспективы исследования. Витебск, 2016. С. 49-52.

Бутеев Дмитрий Валерьевич,

доцент кафедры гуманитарных

и социально-экономических наук

ОГБОУ ВО «Смоленский государственный институт искусств»  

Россия, Смоленск

Жизнь и творческий путь Н.А. Энгельгардта как служение Отечеству

В феврале 2017 года исполнилось 150 лет со дня рождения Н.А. Энгельгардта  писателя, поэта, драматурга, журналиста, литературоведа, общественного деятеля, сына автора писем «Из деревни» А.Н. Энгельгардта. Родившись и большую часть жизни прожив в С.-Петербурге-Ленинграде, Н.А. Энгельгардт в силу целого ряда обстоятельств считал себя смолянином, в этом же статусе его воспринимали и окружающие.

В мемуарах «Эпизоды моей жизни» Н.А. Энгельгардт оставляет своему сыну завет.

«Когда-нибудь, быть может, и даже наверное, эти воспоминания твоего старца-отца выйдут в свет. [Пока ещё не вышли. Д.Б.].

<…> Мой милый сын! <…> Следуй же неизменным традициям деда и отца, традициям нашей литературной семьи.

Правда и свобода да будет твоею стихиею. Люби великую родину и наш могучий язык с его дивной поэзией. Помни, что счастье народное – земля и воля.

Земля должна принадлежать тому, кто ее пашет, как печать, тому кто пишет. И воля, золотая воля обоим.

Твой любящий Отец» [1, л. 244 об.].

        Вступив в начале XVII века на службу русскому царю, Энгельгардты преданно верой и правдой служили новому Отечеству. Следуя семейной и родовой традиции, Н.А. Энгельгардт тоже встал на путь служения России, но служение это было не воинское, а служение словом. Начинал он как поэт, в 1886 году в «Вестнике Европы» было опубликовано первое стихотворение, а в 1889 году увидел свет дебютный поэтический сборник Н.А. Энгельгардта. В дальнейшем было создано ещё 9 сборников, но ни один из них издан не был, более того в РГАЛИ, в фонде семьи Энгельгардтов, они тоже отсутствуют. Велика вероятность того, что они безвозвратно утрачены.  

  Обратившись к тому, что сегодня доступно читателю и исследователю из поэтического наследия Н.А. Энгельгардта, мы увидим, что, подобно лирическому герою пушкинского «Пророка», лирический герой Н.А. Энгельгардта – божий избранник-миссионер. В финале стихотворения «И прекрасна, и уныла…» «родная сторона» обращается к нему с призывом пробуждать религиозное чувство в народе «Если есть, о, сын скорбящий! у тебя в груди, в крови веры ключ животворящий, огнь божественной любви, – отогрей огнём святыни мой страдальческий народ, и тогда в мои пустыни лето вечное придёт!» Эта тема получает развитие в стихотворении «Песня». Осознавая всю сложность достижения цели, поэт всё же верит, что сумеет найти отклик в людских сердцах.

Любовь в сердцах! Огонь в крови!

За мной, о, люди! Песнь любви

Вас поведёт во мгле ночей,

В сияньи пламенных лучей!

        Довольно рано поняв, что его истинное призвание – это литература, Н.А. Энгельгардт, не окончив курса Лесного института, посвящает себя полностью художественному творчеству и, как и в поэтическом, так и в прозаических жанрах стремится к гражданскому служению.

        Помимо художественного творчества Н.А. Энгельгардт занимался  журналистикой, сотрудничая с различными газетами и журналами. Он писал о современной жизни, критикуя её недостатки, пытаясь словом «жечь сердца людей», просвещать их. В конце века Энгельгардт задумал «дать ряд популярных изложений главнейших мыслителей человечества и издавать эти изложения небольшими изящными томиками» [1, л. 30]. Замысел не был воплощён, рукописи же отдельных философских трактатов, написанных им в это время, сохранились и находятся в Российском государственном архиве литературы и искусства. В 1895-м году в № 12 «Книжек “Недели”» Энгельгардт выступил со статьёй «Поклонение злу» по поводу вышедшего в свет романа Д.С. Мережковского «Отверженный». Эта статья навсегда «развела» молодого литератора с модернистами, равнодушными к этическим и социально-политическим вопросам.  «Отношение моё к декадентству было резко отрицательное» [1, л. 6] – вспоминал он впоследствии.        

        В «Русском вестнике» был напечатан роман Энгельгардта о современности «Под знаком Сатурна». В нём был силён обличительный пафос, на многих страницах книги писатель выступает как сатирик, изображая мещан уездного города, неумело хозяйствующих на земле помещиков, петербургских чиновников и  «литературный бомонд».

Широкий отклик общественности получили выступления Энгельгардта с докладом под названием «Критический анализ русского неомарксизма», проходившие в течение трёх вечеров в заполненном до отказа зале. В 1900-м году Энгельгардт обобщает достижения отечественной литературы и пишет «Историю русской литературы XIX столетия». Работа  длилась в продолжение полутора лет. В «Русском вестнике» публикуется его работа «Земля и государство», в ней автор доказывает, что фундаментом российской государственности являются народная община, православие и монархическое правление.

        Н.А. Энгельгардт вступает в монархическое общество «Русское Собрание», состоя членом которого в декабре 1904-го года в составе депутации встречается с Государем. В романе «Под знаком Солнца» Н.А. Энгельгардт предпринимает попытку изображения положительного героя своего времени, создаёт образ барона Фабиана, немца, влюблённого в Россию и в русский народ. Действие этого романа разворачивается в основном на Смоленщине.

        В период с 1905 по 1914 гг. Энгельгардтом были написаны почти все его исторические романы, первостепенное значение которых в своём творческом наследии осознавал и сам автор: «Мои бытовые романы были напечатаны, читались, но лишь обратившись к историческому жанру, я почувствовал некоторую силу пера, и успех моих исторических романов был гораздо явственнее» [1, л. 80 об.].

        Первым историческим романом Энгельгардта было «Московское рушение» – произведение о петровской эпохе. Затем в «Историческом вестнике» вышла повесть под названием «Шкловские ассигнации». В этом же журнале были опубликованы романы «Окровавленный трон», «Екатерининский колосс» и «Граф Феникс». «Россия» опубликовала «Смоленское разорение» и «Огненную купель», посвящённые событиям 1812-го года, и роман «Русь и царь», повествующий о Смутном времени. В газете «Земля» писатель поместил повесть «14 декабря». Не всё, относящееся к исторической беллетристике Энгельгардта, увидело свет. О том, сколь многое из неё осталось неизвестным для читателя, говорит составленный писателем план полного собрания его исторических произведений в двадцати четырёх томах. Опубликованное в журналах и газетах составляет лишь четвёртую часть от вошедшего в этот список. В исторической прозе, помимо прочего, Н.А. Энгельгардт пытался предостеречь монархическую власть от неразумных решений, непоправимых ошибок, но услышан не был.

        В 1914-м году Энгельгардт перестал писать историческую прозу, увлёкшись научно-исследовательской деятельностью. В 1915 – 1916 гг. он работал над «Историей русской цивилизации», материалы к которой хранятся в настоящее время в РГАЛИ.

        В конце 1916 года, Энгельгардт переживал духовный кризис, чутко реагируя на происходящее крушение того, что было для него – горячего патриота России – основой её государственности, – монархии. С приближением революции душевная болезнь Энгельгардта прогрессировала, в течение полугода, предшествовавшего февральскому перевороту, он не выходил из своей квартиры, пребывая в состоянии, передать или облегчить каковое словами сам был не в силах.

        Любовь к России – стержневая черта Энгельгардта. Поэтому, даже будучи убеждённым монархистом, он не покинул страну после революции. «Остаться, терпеть, верить в свой народ, трудиться – значило сохранить своё человеческое достоинство, завоевать себе звание гражданина народной великой республики… И это значило заплатить долг народу и очистить себя» [2, 131], – вот что руководило литератором, всеми силами стремившимся найти себе применение в молодой республике.

        До выхода на социальную пенсию в январе 1931-го года он преподавал в Институте живого слова, состоял сотрудником статистического бюро, работал лектором в клубах, был учёным библиографом в Институте опытной агрохимии, в библиотеке Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук, в Академии наук СССР, в отделе Гидроэлектростроя. Искреннее и самоотверженное желание служить государству рабочих и крестьян не было оценено новой властью. Она не могла простить Энгельгардту «монархистского» прошлого.

        Ещё в 1917-м году Энгельгардт попробовал себя в качестве драматурга. Его первая пьеса, «Любительница голубой мечты задумчивости», написанная по мотивам древних преданий Китая, в 1922-1924 гг. шла на сцене Государственного передвижного театра П.П. Гайдебурова и Н.Ф. Скарской. Она ставилась 25 раз, «разделяя каждое представление залу на две части: одна была заинтересована зрелищем, другая находила, что это “декадентство”, что “ничего не поймёшь” и т.д.» [1, л. 142].

Отсутствие в репертуаре молодого советского театра пьес на историческую тематику побуждает Н.А. Энгельгардта к созданию цикла исторических шутотрагедий из 13 пьес. Их содержание охватывало почти полуторавековой (с 1762-го по 1905-й гг.) период жизни страны. Каждая из пьес иллюстрировала собой кровавое событие истории России, а их совокупность демонстрировало последовательное движение монархической империи к своей гибели, которая с каждым новым злодеянием становилась всё более неотвратимой. Несмотря на одобрительные отзывы, все эти пьесы так и не были поставлены на сцене.  

 Энгельгардт выступал не только как автор, но и как теоретик драмы. Свою теорию драмы он строил на основе модернизированных классических «трёх единств», прибавляя к ним четвёртое – «единство идеи». Драматургическая тема, по Энгельгардту, должна развиваться многопланово во взаимодействии семи потоков: красочном, звуковом, речевом, людском, идеологическом, немом – и потоком, именующимся «панорамой кино».

        Последний этап творчества Энгельгардта связан главным образом с написанием воспоминаний под названием «Эпизоды моей жизни». Обширные литературные и окололитературные связи самого писателя и его ближайших родственников (он состоял в браке с первой женой К.Д. Бальмонта, его зятем был Н.С. Гумилёв, его первенца-сына крестил Вл.С. Соловьёв, родственные узы связывали семейство Энгельгардтов с М.Е. Салтыковым-Щедриным, судьба подарила Н.А. Энгельгардту встречи с Л.Н. Толстым, Н.А. Некрасовым, Ф.М. Достоевским, А.Н. Плещеевым, Я.П. Полонским, А.П. Чеховым, Н.И. Вавиловым, В.В. Розановым и др.) обуславливают неослабевающий интерес исследователей к этим мемуарам.

        Помимо богатого фактического материала эти увидевшие свет лишь в незначительных отрывках воспоминания обладают неоспоримыми художественными достоинствами. Фрагментарно врывается в повествование о прошлом современность, и, стараясь избегать прямых её оценок, автор, посредством эзопова языка, вводит в повествование острые, удивительно смелые для того времени выпады против правящей власти.

        Преданность своему народу и своей стране Н.А. Энгельгардт хранил до смерти. «И только в минуты братского единения с народом я становлюсь причастным океана бесконечной гигантской жизни, и во мне открывается высший смысл народного страстотерпства, а чрез это и моя уединённая жизнь приобретает смысл» [1, 16 об.], – писал он в подводящих итог его жизни воспоминаниях. В 1942-м году престарелый писатель умер в блокадном Ленинграде вместе с женой, дочерью и внучкой, разделив участь тысяч своих сограждан.

        В последние десятилетия имя Н.А. Энгельгардта выходит из небытия. Издаются его исторические романы, отрывки из воспоминаний, в поле зрения литературоведов попала его «История русской литературы XIX столетия».

Можно сказать, что в некоторой степени оказываются пророческими по отношению к нему самому слова Н.А. Энгельгардта о специфике писательского труда и взаимоотношений с читателем: «Во время отлива напрасно бранить море или умолять его возвратиться. Надо терпеливо ждать, час прилива наступит в своё время. Для каждого честного, искреннего писателя, положившего в мысль всю свою жизнь, этот час всегда наступает. Пристрастие критики, счёты “своего прихода”, мелочи жизни, предрассудки, всё отходит. Наступает как бы второе признание труженика, который сам давно примирился с покрывшим его забвением» [1, л. 235].

Литература.

1.        Энгельгардт Н.А. Эпизоды моей жизни. Ч. 4-6. РГАЛИ. Ф. 572. Оп. 1. Ед. хр. 345.

2. Тихонова А.В.  Семья // Край Смоленский.  1994.  № 3-5.  

Бутеев Д.В.

Образы Авраамия и Меркурия Смоленских в художественной литературе

        Авраамий и Меркурий – наиболее известные и почитаемые смоленские святые, главные покровители города, о чём свидетельствует, хотя бы то, что они изображены на фасаде Успенского собора слева и справа от сцены, изображающей «Успение Богородицы». И если в церковной сфере (иконопись, религиозные тексты разных жанров) к образам этих святых обращались и обращаются с примерно одинаковой частотностью, то за её пределами и в живописи, и в литературе Святой Меркурий пользуется значительно большей популярностью (слайды). Интернет (Яндекс) неиконописных изображений Авраамия Смоленского не выдал.

        В литературе нам удалось обнаружить лишь две попытки художественно переосмыслить житие Авраамия:  одну прозаическую и одну поэтическую. Авраамию посвящена одна из глав  повести О. Ермакова «Фрески города Гороухщи». В ней автор при создании образа смоленского святого опирается на «Житие Авраамия Смоленского», написанное Ефремом, причём именно на древнерусский, не адаптированный текст. Об этом свидетельствует, например, брошенная в адрес Авраамия реплика из распоясавшейся толпы: «Пчела делолюбивая! Не хошь ли мёду соснового – кипящей смолы?» Эпитет в характеристике-сравнении Ефрема, сопоставившего своего героя, неустанно изучавшего религиозную литературу с пчелой, в переводах на современный язык трансформируется из «делолюбивой» в «трудолюбивую».

        И самого Олега Ермакова, воссоздающего события далёкого прошлого, в этой связи тоже уместно сравнить с «делолюбивой» пчелой, сбирающей с цветов древнерусского жития. Писатель, стараясь подвести под древность убедительное для современника психологическое обоснование, делает это очень корректно: оживляя давно минувшее и приближая его к читателю, сохраняет «дух прошлого», «исторический колорит».

Сжав экспозицию в одну короткую фразу, О. Ермаков сразу же переходит к завязке, к самому главному и самому сложному – художественному изображению и осмыслению конфликта Авраамия и смолян, почему-то одномоментно сменивших обожание на вражду. «В те же годы в городе жил Авраамий, священник. Он был радостью города. Но однажды город не вынес радости». Начав с парадокса, автор в дальнейшем снимает «парадоксальность». Делает он это в несколько шагов и не сразу, накладывая авторский комментарий-рассуждение на  событийный ряд. После сцены, изображающей ведение Авраамия на судилище, и описания его подвижнической деятельности, писатель, делая замену «радость-свет», получает уже не вызывающую недоумения антитезу «свет-тьма». «Но свет, излучаемый священником, был очень ярок, и однажды город не вынес сияния этой свечи и взорвался». Затем, описав разъярённую толпу, О. Ермаков выходит на уровень обобщения, афористично формулируя вневременную аксиому. «Это был бунт черни против духа и света. Чернь любит потёмки. В потёмках все равны». Завершается эпизод усиливающей психологическую убедительность параллелью: «И блаженный Авраамий <…> не мог не слышать иной, тысячелетней давности вопль, терзавший воздух иного города: “Распни его! Распни!”».

О. Ермаков как исторический прозаик при преодолении временной дистанции использует двунаправленное движение: и предельно корректно «осовременивает», и разумно, не делая затруднительным восприятие, привносит «древность». Вводя в ткань повествования практически дословно (осуществляется лишь замена старых грамматических форм на новые) заимствованное из «Жития Авраамия» обращение к смолянам Луки Прусина, заступившегося за гонимого святого,  писатель разрывает реплику Луки своими короткими вставками-штрихами, позволяющими читателю наглядно представить всё происходящее.  

«”Мне бы грехи его! Послушайте, что вы хотите сделать, безумные, не имеющие страха Божия, – таков же и епископ…” При этих словах все посмотрели на епископа Игнатия. Человек же тот продолжал: “Почему вы хотите убить невинного Авраамия?” Он обвёл лица собравшихся. Все молчали. “Постигнет вас порок злой…”» и т.д.

    Ещё ближе к оригиналу цитирование Олегом Ермаковым Ефрема. Делает он это трижды, Каждый раз дистанцируясь в качестве  описателя жизни Авраамия от своего предшественника. («Ефрем, первый писатель города, говорит: ревели, яко волы».)

Стилизацией под древность является и использование полисиндетона (повторяющегося союза и), например, при описании засухи, начавшейся после изгнания Авраамия из города. «…Но не было дождя этому городу, и дым лесных пожаров наполнял его улицы, и пыль заметала его крыши, и маялись люди…». Эта же стилистическая фигура присутствует и в завершающей рассказ об Авраамии фразе. «И оросились травы и листья, крыши и лица, и наполнились трещины и чаши, и город омылся чистым дождём Авраамия».

Стихотворное обращение к образу Авраамия, нами было чудесным образом обнаружено уже при завершении работы над докладом. Его автор, Любовь Тимофеевна Стеклова, член Смоленского областного Одигитриевского объединения православных писателей. Стихотворение было написано в августе этого года и 3 сентября в день памяти преподобного преподнесено митрополиту Смоленскому и Дорогобужскому Исидору.

К образу Меркурия Смоленского писатели и поэты обращаются значительно чаще, причём не только смоляне. Легенду о нём, например, приводит в повести «Суходол» И.А. Бунин. В стихотворном сборнике «Поклон тебе, мой край неповторимый…», составленном из стихотворений, принявших участие в конкурсе, посвящённом 1150-летию Смоленска, авторы четырежды пишут о Меркурии. Стихотворение о нём Веры Сухановой стало победителем этого поэтического состязания. Подвиг Меркурия столь же часто вдохновляет и прозаиков. Он описывается в третьей главе уже упомянутой нами в связи с Авраамием повести Олега Ермакова «Фрески города Гороухщи». Ему посвящено немало страниц повести Вадима Удальцова «На берегах Днепра». Наиболее же, на наш взгляд, удачно художественно воссоздал события, связанные с этим отдалённым от нас почти восемью веками загадочным эпизодом истории Смоленска, Алексей Витаков в своей повести «Меркурий». Он к тому же дважды осмыслил образ Меркурия и поэтически: в стихотворении «Меркурий Смоленский» и песне «Князь». Обратимся к повести «Меркурий».

           Пять тысяч отборных монгольских всадников под предводительством опытного полководца Хайду скачут к Смоленску. Ведет татарское войско втершийся к ним в доверие русский смышленый паренек, приемный сын Меркурия Голята. Первым сильным потрясением для самоуверенных захватчиков становится встреча с волхвом Измором, который разъезжает верхом на лосе в прилегающих к Смоленску лесах и предупреждает смолян о приближающейся опасности. Голята, выведя неприятеля на русский отряд, неожиданно исчезает. Во главе кривичей стоит Меркурий – опытный полководец, двадцать лет назад осевший в Смоленске. Будучи крестоносцем-тамплиером, он за отказ принимать участие в сожжении деревень сербских схизматиков был объявлен католиками персоной нон грата. Разжалованный тамплиер предложил свой меч смоленскому князю, и, получив в свое распоряжение малую дружину, трижды сходил на Литву, заставив ее просить мира. К встрече с татарами Меркурий смолян подготовил основательно, и в результате руссы одерживают победу, нанеся войску Хайду значительный урон. Но на этом смоляне не успокоились. Ночью их отборный отряд врывается в монгольский лагерь с целью обезглавить вражеское войско, убив его предводителя. Вторично нанеся незваным гостям существенный урон, нападающие все же не смогли решить основную задачу, и движение монголов к Смоленску продолжается. А в это время в городе нарастает волнение – пришли слухи об опасности, грозящей с Запада. Желая спасти город, бояре принимают трусливое и пагубное для города решение – отдать монголам голову Меркурия и заплатить дань. Голята пытается им объяснить, что татары презирают и уничтожают предателей, но его не слышат. Меркурию ничего не остается делать, как принять яд, а, казалось бы, обреченный на гибель город спасает Голята. Он одевает одежды своего приемного отца и мчится навстречу Хайду. Тот узнал паренька, но внезапная боль в паху (не обошлось без колдовского вмешательства волхва Измора) не позволила опытному воину сосредоточиться на поединке, что привело к его гибели. Но смертельный удар Голяте он нанести все же успевает. Потерявший полководца монгольский отряд оставляет Смоленск в покое.

        Вот краткое содержание созданного Алексеем Витаковым своеобразного исторического полотна. Живописные ассоциации неслучайны: прозаическое слово в повести поэтически наглядно и, добавим, поэтически музыкально. Начиная повествование звукописью-аллитерацией («Топот десятков тысяч копыт. Вот она – истинная музыка степи» – рифма!), автор и в дальнейшем не раз очень удачно ее использует: «Острая, страшная боль скрутила джихангира, бросила лицом на шею Ордоса. Ледяной пот выступил на лбу и стал наваливаться тяжелыми каплями на глаза».

             Поэтическая струя, врываясь в повествовательное пространство повести, обогащает его яркой образностью, метафоричностью, оригинальными сравнениями. «Красные каплевидные щиты с железными торчами и бронзовыми умбонами, круглые шеломы, начищенные кольчуги, широкие, листовидные наконечники копий, палицы, шестоперы, сулицы, прямые обоюдоострые мечи, тройные цепи, топоры на длинных ратовищах. И все это играло, переливалось, выбрасывало сполохи, текло серебряной чешуей, выстреливало острыми лучами разных цветов и оттенков». Приведенная цитата характеризует Витакова не только как лирика, но и как талантливого батального реконструктора. Невозможно не любоваться «волками» меркурьевского отряда, прозванными так за волчьи шапки, надеваемыми поверх бармиц. «Вооружение и доспехи для этих воинов изготавливались по индивидуальным заказам. В обычном строю с другими ратниками эти воины составляли центральный тяжело бронированный кулак войска и располагались в глубине, ближе к княжескому стягу. На ночные операции ходили в облегченных доспехах, чаще в кожаных, чтобы производить меньше шума, при этом щиты не брали, в одной руке – короткое копье, в другой боевой топор на средней рукояти. Руки защищены наручами и манниками, оснащенными шипами, ноги – такими же поножами. На поясе – длинный кинжал, одна сторона лезвия в крупных зазубринах, для нанесения рваных ран, другая – отточенная и гладкая. За правым плечом в чехле находится комплект метательных ножей – «муж и жено» - как любовно называли их дружинники; такой нож имел два клинка, по сути железный штырь с двумя остриями – страшное оружие в руках натренированного человека. За левым плечом – кистень – многофункциональное оружие, особенно в нестандартных ситуациях».          

Заимствуя из области поэтической инструментарий, Алексей Витаков-прозаик переносит в повесть и свои излюбленные поэтические мотивы. Например, мотив «сын – продолжатель дела отца». «Одетый во все не по росту» Голята спасает Смоленск, давая, вероятно, надежду и нам, что возродит былое величие нашей Родины вступающее  в жизнь юное поколение…

       Другим важным для Витакова-поэта мотивом (вспомним, например, песню «Клаус Гримм»), находящим развитие в рассматриваемой повести, является изображение пленного врага, обретшего на Руси вторую Родину. Военным успехам смоляне во многом были обязаны монголу Илхе, которого выходила рязанская женщина и который, многое переосмыслив, перешел в православие. Хорошо зная слабые стороны татарского войска, он рассказал о них Меркурию и отдал жизнь, защищая Смоленск.

           Стремясь быть психологически убедительным, автор «Меркурия» отходит от общепринятого описания событий прошлого. Современный читатель не воспримет всерьёз  рассказ о возвращении воина с поля боя со своей головой в руках. Сверхъестественные мотивы легенды порождают к тому же скептическое восприятие подвига Меркурия исторической наукой, либо принижающей значение победы у Долгомостья, либо вообще считающей её выдумкой. Алексей Витаков, создавая свою неожиданную (интрига сохраняется до последних страниц) и в то же время художественно и психологически убедительную интерпретацию столкновения смолян с татарами, подчёркивает, что эта победа русских – явление исторически уникальное и заслуживающее восхищения. Он, как истинный монголовед всесторонне изображает перед взором читателя государственный механизм монгольской державы, захватывающие судьбы её подданных, их своеобразные, порой шокирующие нравы и обычаи. Показывая военное величие, мощь, жестокость и коварность врага, писатель тем самым возвышает значение военного успеха смолян.

        Подводя итог, отметим, что образ Меркурия в художественном творчестве получил намного более объёмную и разностороннюю разработку, нежели образ Авраамия. Связано, это, вероятно, в первую очередь, с тем, что жизненные перипетии смоленского подвижника сложнее психологически убедительно интерпретировать и облечь в интересную современному читателю литературную форму.

Приложение.

Преподобный Авраамий Смоленский

Любовь Стеклова

Пока горит вечерняя заря,

Сентябрь раскинул звезды над полями.

Стоит один у стен монастыря

Смоленский преподобный Авраамий.

Он к нам пришел из глубины веков

Под всполохи пожаров и сражений.

Преодолев хулу клеветников,
Несет земле своей благословенье.

Он верный путь к спасению искал

С надеждой, в сокрушении сердечном,

Скорбящих и болящих утешал

В земной греховной жизни быстротечной.

Христову веру в людях пробуждал,

Гасил вражды и ненависти пламя

И души многих грешников спасал

Святой земли святитель Авраамий.

И часто в его келье по ночам

В тиши, в труде молитвенного бденья

Горела негасимая свеча,

Свеча любви, смиренья и терпенья.

Он не покинет отчий край родной,

И свет его спасительный над нами.

Да обойдут невзгоды стороной,

Моли о нас, заступник Авраамий.

И снова утро медленно встает,
Над золотым крестом уже светает,

Грядущий день надежду подает,

Полуночные тени исчезают.

Пред образом в ночи свеча горит

В старинном монастырском светлом храме.

От бурь и бед родной Смоленск храни,

Наш преподобный отче Авраамий.

В источнике Соборного холма,

Что назван в честь смоленского святого,

Вода чиста, светла и холодна

И пахнет цветом клёна молодого.  

Август, 2018.