Великие педагоги о воспитании.

Взрослые в Мире Детства. Сухомлинский В.А.

Детство - это мир особенный. Дети живут своими представлениями о добре и зле, о хорошем и плохом; у них свои «критерии» красоты, у них даже свое измерение времени; в годы детства день кажется годом, а год - вечностью. Для доступа в этот странный дворец, имя которому - Детство, вы должны перевоплотиться. Я убедился, что самое главное в тонкой сфере воспитания - это глубокое понимание, точнее, ощущение сердцем детского мира - ощущение детства. Только при этом условии вам будет доступна мудрая власть над воспитанником. Только при этом условии дети не будут смотреть на вас как на существо, случайно попавшее в их дворец.

Не подумайте, уважаемый читатель, что я идеализирую мир детства. Я прекрасно понимаю, что детство растет из того, что мы, взрослые, оставляем в своих детях. Но именно потому, что ребенок - нежный побег, слабая веточка, которая станет мощным деревом, детство и требует к себе особого уважения. Мудрость власти педагога это прежде всего его безграничная способность все понимать, здесь не может быть никаких ограничений.

И если вы хотите быть хорошим воспитателем, то поймите прежде всего истину: у ребенка никогда не бывает преднамеренного стремления к злу. Педагогическое невежество с того и начинается, что воспитатель приписывает ребенку этот недостаток, мол, ученик нарочно делает недостойные поступки. Пытаясь «подрубить корень зла», воспитатель рубит все корни, и живые ростки детства вянут. Обвинение в умышленном зле, в лености, халатности, которых на самом деле во многих случаях не бывает, ребенок переживает как большую несправедливость. Это отталкивает его от воспитателя, ребенок теряет доверие к старшему и более не стремится найти в нём какую-то защиту.

Не спешите объявлять детскую невнимательность - ленью, шалости - халатностью, злонамеренным нарушением порядка. Ломая доверие к себе, вы толкаете ребенка на то, что он начинает защищаться непокорностью, нарочитым непослушанием, стремлением действовать наперекор вашим советам и требованиям.

С исключительной педагогической мудростью надо относиться к различным опрометчивым детским поступкам, в которых кроется не специальный злой умысел, а ошибка, которую ребенок сам остро переживает и стремится найти защиту у педагога. Не прибегайте в таких случаях к «коллективному осуждению» детского поступка. По моему мнению, воспитание через коллектив - не единственное, универсальное средство воспитания. Непосредственное влияние учителя на душу ученика так же важно, как и воспитательная сила коллектива.

Человек, о котором я расскажу, уже семьянин, отец троих детей - учеников нашей школы. А тогда он, Саша, был пятиклассником. Одному его товарищу купили цветные карандаши - необычный набор двадцати оттенков. Тогда это было настоящим богатством. Владелец этого «сокровища» положил карандаши в классный шкаф - чтобы каждый мог ими пользоваться. Я видел, с каким волнением открывает коробку Саша. Рисуя, он забывал обо всем. Перед его глазами была не бумага, раскрашенная карандашами, а настоящий зеленый луг, синее небо, таинственные лесные чащи. Помню, с каким восторгом рисовал Саша аиста на фоне вечерней зари.

И вот карандаши исчезли. Это было горем для всех. Никто, кроме наших одноклассников, взять карандаши не мог, - в этом не было сомнения. У меня возникла мысль, о которой я и сам боялся признаться себе: карандаши взял тот, кто больше всех любил рисовать - Саша.

- Никто карандашей не крал, - пытался я убедить детей. Просто случилась ошибка. Кто-то из вас забыл положить их в шкаф: понес домой. Ошибочно. А завтра, думаю, они снова будут на месте.

С первых же слов моих Саша нахмурился, склонил голову. Вижу, лицо его то вспыхнет, то побледнеет, а в глазах - тревога.

Утром я вышел в школьный сад, сижу - читаю. Слышу, кто-то перелез через забор. Это был Саша. Сердце заболело, когда я посмотрел в глаза мальчика: в них было столько мольбы, что я невольно встал и пошел навстречу.

- Что случилось?

- Я принес карандаши.

- Вот и хорошо. Положи в шкаф.

- Он заперт. Что же теперь делать? - спросил парень, и я видел, что единственная его надежда - на меня.

- Дай мне и никому не говори об этом ... Ну, о том, что ты ошибся. А я возьму карандаши на день домой. Порисую.

Когда я пришел на урок, в детских глазах увидел ожидание, тревогу.

- А карандаши у меня, - сказал я ученикам. - Как я их положил в портфель - сам не пойму.

Тревога сменилась радостью. Я чувствовал, что в эти минуты каждый из моих воспитанников как бы внутренне перестраивается: отказывается от назойливой и неприятной мысли о краже и привыкает к мысли об ошибке. Мы встретились взглядами с Сашей. Я увидел в его глазах доверие и благодарность. Чувствовал, что Саше хочется вот сейчас, в эту минуту, подойти ко мне и что-то сказать. Это желание не давало ему покоя целый день. Я остался на перемене в классе, просматривал тетради. Саша уже подошел было к столу, но кто-то его позвал, и он вышел.

После уроков мы пошли с ним вместе домой. Он попросил разрешения помочь мне нести тетради. Как боялся я в те минуты, чтобы мальчик не стал выражать свою благодарность. К счастью, этого не произошло. Мальчик молчал, и его молчание говорило отчетливее трогательных слов. Меня радовали его теплые, доверительные глаза.

***

На одной странице моей записной книжки сохранилась скупая запись: «Андрюша. Прадед. Зажаты в кулачке деньги. Отчаяние. Стук в окно в полночь». Много волнующего и неприятного кроется за этими словами.

У девятилетнего Андрюши была только мать и прадед. Прадеду девяносто семь лет. Восемьдесят пять лет трудился он на земле. "Нет никакой болезни, - говорит врач, - пришло время ..."

Однажды на закате дедушке стало трудно. «Дышать мне трудно», - сказал он внучке, матери Андрейки. Мать послала Андрюшу в аптеку. Пошел мальчик, и по дороге задержался - очень хотелось поиграть с товарищами в мяч. Стал играть, зажав в кулачке деньги и рецепт. Но быстро спохватился, вспомнил, куда его послали. Купил лекарства и скорее назад.

Дедушка уже умер. Над ним склонилась мать. Ни слова не сказала о лекарствах. Андрюша вспомнил, как он играл в мяч, и ему стало страшно: обожгла мысль, что, видимо, из-за его легкомыслия умер дедушка. Заплакал мальчик, рассказал матери. А мать смотрит на него, не понимает ничего, и говорит: «Не мучай себя, сынок. Нет твоей вины. Никакие лекарства не помогли бы ...».

Но Андрюша как будто не слышал этих слов, его сердце жгло сомнение о вине. Наступила ночь. Мальчик сидел на скамейке под яблоней, посаженной когда-то прадедушкой, и тихо плакал.

В полночь я услышал стук в окно. Увидел Андрюшу, выбежал из дома. Он стал рассказывать о своём легкомысленном поступке. «Если бы я сразу же пошел за лекарствами». Нужны были большая выдержка и такт, чтобы не посеять в детском сердце смятение и отчаяния, чтобы мальчик, как это иногда бывает, не почувствовал, что кто-то из взрослых считает его злым.

***

Анализируя воспитательную работу многих учителей, я с особым вниманием «присматриваюсь» к конфликтам, которые, если их не предупреждать, как ржавчина, могут разъедать школьную жизнь.

Солидный учитель привел на перемене в учительскую маленького пятиклассника и «допрашивает» его:

- Почему ты все время смеешься на уроке? Долго ли? Неужели пионер имеет право так вести себя?

Мальчик молчит. Он действительно не помнит уже, почему он смеялся, и учитель не может этого не знать. У педагога должна быть большая способность все понимать и все знать. Получается же взаимное непонимание: воспитатель не понимает ребенка, ребенок не понимает воспитателя; иногда, глядя на них, думаешь: не на разных ли языках они говорят? Это и есть то, о чем говорилось: взрослый случайно попал в Мир Детства, мир с забытыми взглядами, с «другим языком», - попал и сразу же пытается установить там «свои порядки». А его не понимают. Он сердится, нервничает, а аборигены Мира Детства только плечами пожимают: что ему надо?

Воспитатель удивляется, почему дети по звонку не бегут в класс, а хотят еще «немного, одну минуту» побегать на зеленой полянке; почему Федя не слушает условия задачи, а смотрит на пчелу, что залетела в класс; почему Оксанка не читает то, что все читают, а рисует цветок; почему во время экскурсии в лес Коля, Пилипко и Петрик намеренно отстали от класса, спрятавшись в кустах...

***

Если бы мы всегда знали, почему ребенок поступает так, а не иначе, - воспитание стало бы наукой не только в теории, но и на практике. Сотни "Почему?" и сотни конфликтов. Конфликт между педагогом и ребенком - это одно из проявлений педагогической неграмотности. Эти конфликты имеют место там, где воспитателю не хватает великодушной родительской, материнской мудрости, педагогического умения понимать и сердцем чувствовать, что он имеет дело с детскими поступками.

Это было в третьем классе. Объясняю у доски правило, все слушают, записывают примеры. Пишет якобы и Дима, но сердце мое тревожится за этого мальчика. У него глаза - как терновые ягодки, чем он сейчас занят под своей партой, что не до грамматики ему? Подхожу тихонько и вижу: перед ним полуоткрытая спичечная коробочка, а в ней кто-то шевелится. Присматриваюсь - в коробке жук, какой-то необычный, с рогом; как пилой, режет он и никак не может перерезать дверцу своей тюрьмы. Можно, конечно, разгневаться, выбросить в окно и жука, и коробочку, можно довести Диму до слез и раскаяния, и что из этого? Единственное, чего я добьюсь, - время будет потрачено зря, жук станет развлечением для всего класса, дети будут завидовать Диме и насмехаться над моим гневом. Мне не дает покоя мысль: что делается в твоей душе, парень? Почему ты не смог заставить себя отложить жука на полчаса и понять грамматическое правило? Спокойно беру коробочку, закрываю ее. Еще раз объясняю правило, мальчик пишет: вижу - понял.

После урока Дима подходит к моему столику, молчит, склонив голову. Черные глазки чуть блестят, скрытые под длинными ресницами. Но от меня он не может скрыть, что в глазах все же играют чертики. Отдаю Дмитрию жука и прошу рассказать: где он нашел такое ​​странное существо, как ему удалось заставить жука пилить дверцу тюрьмы, что он дальше думает делать с жуком? Дима охотно рассказывает, в глазах у него - огоньки любознательности, он тянет меня за руку в кусты, где, по его словам, такие жуки вылезают из земли и летают один раз в три года.

***

Но здесь нельзя снисходительно "спускаться" к миру детских интересов. Дети не терпят снисходительности. В таких случаях настоящее воспитание не там, где педагог «с вершин» опускается «на землю», а там, где он поднимается до высоких истин Мира Детства. Не сюсюкать, и не подстраиваться под детскую ограниченность интересов (нет этой ограниченности, если мы сами не ограничиваем мировоззрения ребенка!), а быть мудрым наставником, все понимать.

Автор: Сухомлинский В. А. Взрослые в стране детства 

Умейте читать душу. В.А.Сухомлинский

Более года я переписываюсь с молодой учительницей из сельской школы Горьковской области. Предельная откровенность, с которой девушка рассказывает о своих раздумьях и тревогах, не позволяет мне назвать ее фамилию.

Первое письмо было проникнуто тревогой и смятением: «Я до того измучилась, что решила оставить педагогическую работу... Мой мучитель - Коля Н. Читаю детям рассказ о благородном человеческом поступке - он улыбаетса, прерывает чтение и говорит: «Это в книжках красиво пишут, в самом деле так не бывает...» Раздаю тетради - у Коли тройка. Он даже тетрадки не открывает. Бросит на окно и сидит до конца урока, ничего не делая. А вот недавно вырвал листок с оценкой и бросил мне на стол. Что мне с ним делать?»

Я попросил учительницу: напишите, пожалуйста, говорили ли вы с мальчиком наедине? Было ли так, чтобы вы с кем-нибудь из своих питомцев беседовали с глазу на глаз час, полтора, два часа? Чтобы, беседуя, прошли несколько километров - в поле, на берегу реки, на лугу? Чтобы ваша беседа началась под ярким солнцем и голубым небом, а окончилась при мерцании звезд? Чтобы забыли вы и питомец ваш, что вы учитель, а он ученик? Чтобы открыли друг перед другом свои сердца два человека?

«Нет, таких случаев не было,- ответила учительница.- Как-то не принято у нас. Да и о чем с ним говорить, не знаю я. И не умею. Ведь педагогика учит: влиять на ученика надо прежде всего через коллектив. Много раз предупреждала я Колю перед коллективом - не помогает. И по-доброму подойти пыталась, намеревалась изубрать мальчика звеньевым, хотела поручить организацию какого - нибудь коллективного дела... Но он не хочет. Как будто озлоблен на всех, а почему - ума не приложу. Однажды я перед коллективом сказала: Коля не будет больше делать ничего дурного и станет хорошим мальчиком. Думала, он смягчится, но получилось не так: мальчик вспыхнул, разгневался и сказал мне грубое слово... А потом было вот еще что. Я написала в его дневнике, обращаясь к матери: почему вы не интересуетесь оценками сына? Коля побледнел, сидел до конца урока, не шелохнувшись. На перерыве вижу, стоит в уголке, плачет... Я прикоснулась к его плечу, он повернул ко мне лицо, искаженное гневом... и сказал: «Пусть все вы умрете»... Что делать?»

Я написал учительнице: неужели вы не видите, что у ребенка какое-то горе? Горе не преходящее, а глубокое и постоянное. Сердце ребенка чем-то потрясено, уязвлено. Присмотритесь внимательно ко всему, вдумайтесь во все, что увидите. Умейте увидеть то, что незаметно с первого взгляда.

Ответа не было несколько недель. Потом я получил долгожданное письмо... «Коля живет один с матерью. Отца не знает. Для матери он наказание за несчастливую, неудачную любовь. Мальчик чувствует, что в семье он никому не нужен. Да и нет у него настоящей семьи. Но как помочь этому горю?»

Я понял, что совета не дашь в двух словах. Нужен большой разговор об одной из самых серьезных и острых проблем воспитания. Вскоре предстояло очередное занятие нашей школы педагогической культуры (эти занятия проводятся у нас время от времени, и мы приглашаем на них учителей из братских республик). Я пригласил учительницу из Горьковской области.

Наше занятие было посвящено, можно сказать, тончайшей грани человековедения - социально-психологической защите детства. Да, не надо бояться этого совершенно ясного оттенка мысли: защита детства. Есть дети, нуждающиеся в защите, в защите их сердца, чувств, переживаний. Иногда приходится защищать и жизнь.

На занятии школы педагогической культуры я рассказал о двух событиях, которые произошли много лет назад и навсегда остались в моем сердце.

Рано утром, перед восходом солнца, я шел по берегу пруда. Вижу, на старом пне, у глубокого омута, сидит мой десятилетний ученик, черноглазый Василько. Он не заметил меня. В его широко открытых глазах я увидел страдание и отчаяние. Я приблизился к Васильку, положил руку на его плечо. Мальчик вздрогнул, повернул голову. «Уйдем отсюда, Василько,- сказал я.- Какое бы ни было у тебя горе, не делай того, что ты надумал. Жизнь сильнее человеческого горя». Мальчик заплакал... На другой день он рассказал мне о своем горе. Две недели назад пришло извещение о гибели отца. А накануне того дня, когда Василек просидел у омута и решил покончить жизнь самоубийством,- накануне того дня у них в доме поселился чужой человек, и мать сказала: это будет твой отец.

Жизнь Василька открыла передо мной одну важную педагогическую истину: каждый ребенок хочет быть первым в чьем-то сердце. И без этого нельзя воспитать человека. К каждому юному сердцу надо прикоснуться так тонко и мудро, чтобы оно откликнулось доверием и откровенностью.

И другое событие. Оно произошло лет десять назад. В теплый майский вечер я возвращался домой из конторы колхоза. Недалеко от железнодорожной линии встретил чернокосую, голубоглазую красавицу, нашу девятиклассницу - назову ее, скажем, Оля. Меня поразил ее смятенный вид, Как будто кто-то подтолкнул меня; останови девушку, она задумала что-то нехорошее. Я побежал за Олей, взял ее за руку, спрашиваю: что с тобой, что ты задумала?

Из ее глаз хлынули слезы. Мы сели на ствол акации, лежавшей у берега пруда, и она излила свое горе. Юноша, писавший ей целый год письма, теперь, возвратившись из армии, встретил Олю на улице и равнодушно прошел мимо.

Дорогие друзья педагоги, помните, что у нас в школе не механизмы для заучивания знаний, а люди, у которых могут быть горе, печаль, грусть, тревога, смятение, потребность в сострадании, в очищающих слезах. В горе и скорби человеческая душа открыта другому человеку - пусть эта истина определит для нас правила воспитания. Надо уметь читать человеческую душу. Множество движений ее просто нельзя виставлять на люди, выносить на обсуждение коллектива.

Недоумение и тревогу вызывает странная позиция некоторых ученых - педагогов. Я написал статью об индивидуальной беседе педагога с ребенком и послал ее в педагогический журнал. Получил заключение - статья отклонена следующим мотивам: в ней слишком выпячивается фигура педагога (?) и переоценивается роль беседы... Вот какие чудеса творят в педагогической науке: фигура педагога стала опасной.

Присмотримся, как ведут себя малыши, как относятся они друг к другу, к родителям, а потом к нам, педагогам, и мы увидим что у ребенка есть органическая потребность излить перед тем, кому он доверяет, свои чувства, мысли, раскрыть свою душу. Эта потребность порождается теми бедами и огорчениями, которые возникают в детской среде и которых надо зорко и внимательно оберегать детей.

Вот на перерыве прибежал вам маленький Володя, в глаза него тревога и недоумение: поймал божью коровку, хотел посмотреть, как она расправляет крылья, чтобы полететь. А Петя взял букашку, оторвал крылья. Упала на землю божья коровка. Глаза детские горестно вопрошают: разве это правильно сделал Петя?

Внимание, воспитатель! Ребенка потревожил вас не «пустяковым вопросом. Он пришел к вам своим горем. Разве можно причинять зло живому существу? Не отмахивайтесь от подобных детских обращений и жалоб. Чем внимательнее вы будете к ним, тем чаще станут приходить к вам дети, тем с большей охотой станут раскрывать перед вами свою душу.

Учительница из Горьковской области писала, что беседовать ребенком час, полтора, два часа не принято. Почему не принято? Ведь Коля, о котором учительница писала с такой тревогой, уже давно, очень давно испытывает острую потребность в душевной разрядке. Снять тяжесть, боль, огорчение, озлобление с детского сердца можно лишь добрым словом. Помните, я говорил, что каждому ребенку хочется быть первым в чьем-то сердце. Пусть маленький человек, который думает, что он никому не нужен, переживет радость, ощутив, что занял первое место а вашем сердце. Это снимет с его души то, что психологи называют негативной эмоциональной доминантой, а в простой человеческой речи это можно назвать так: ваше участливое слово рассеет горе.

Но всегда ли дети бывают с нами, учителями, откровенны и искренни?

К сожалению, есть школы, где господствуют «сильные», «волевые» средства - окрик, угроза вызвать родителей, запись в дневнике: «Примите меры...» Если в школе царит волевой метод воздействия, если педагог обращается к помощи родителей, втайне надеясь, что, кроме школьных средств воздействия, есть еще домашние, более эффективные, распрощайтесь даже с мыслью о том, чтобы ребенок пришел в вам со своими мыслями и чувствами. Ребенок раскроет вам сердце только в том случае, если вы никогда не обращаетесь ни к кому за помощью с просьбой унять, обуздать его, вашего питомца. Если вы надеетесь, что мать и отец заставят вашего ученика быть хорошим, и об этой надежде вашей знает ребенок,- пишите, как говорится, пропало: не только самовоспитания, но и нормального порядка в классе не будет. К родителям обращаться надо, беседовать с ними, но даже мысли не должно возникнуть, что самых дорогих, любимых людей учитель делает пугалом. В воспитании вообще недопустимо, чтобы на человека ребенок смотрел как на пугало. Если вы хотите, чтобы ребенок думал хорошо, надо воспитывать его так, чтобы он любил мать, отца, учителя. Чтобы у него вообще были любимые люди.

Но как может рассчитывать на доверие, откровенность маленького человека педагог, если он не стал для ребенка любимым и близким, таким, к которому идут с самым сокровенным, глубоко личным,- с тем, о чем никогда не скажешь в присутствии всех товарищей по классу, по школе.

Не считайте все детские жалобы ябедой, а всех маленьких жалобщиков «тонкослезыми ябедниками», как любит говорить мой знакомый учитель, и потенциальными доносчиками. Умейте выслушать жалобу. Вообще умение слушать ребенка - большое педагогическое искусство. Там, где нет этого искусства, не может быть и воспитания. Вот к вам на перерыве прибежала первоклассница Надя. Глаза у нее радостные, а в голосе обида: «Коля насыпал мне за воротник зернышек шиповника... а они колются...» Даже от таких жалоб нельзя отмахиваться. Вам известны отношения между детьми, вдумайтесь, что руководило Колей: ответил ли он просто на шутки девочек, или же есть у него наклонность причинять товарищам неприятности. От того, с чем вы имеете дело, зависит и ваш ответ. Помните, что в этой пустой, как может показаться на первый взгляд, жалобе, вовсе и не жалоба, а вопрос к вам, воспитателю: что же такое справедливость? Хорошо это или плохо - причинять товарищу боль, обиду? Сумейте услышать этот вопрос во многих детских жалобах. Сумейте ответить на него. Но если в обиде, послужившей причиной жалобы, есть хотя бы маленькая крупица зла, не спешите наказывать обидчика. Надя обратилась к вам вовсе не для того, чтобы вы наказали Колю. Она хочет узнать, что хорошо и что плохо. Если же вы будете спешить с наказанием, дети не станут вообще обращаться к вам за помощью, ибо в подавляющем большинстве они увидят в этом зло, несправедливость. Обращаться к вам с жалобами будут только те, у кого в сердце свили гнездо обида, неверие в добро,- они станут приходить к вам, чтобы вашими устами, вашей волей расправиться с тем, кто им неугоден. Опасайтесь, как огня, стать орудием недоброжелательности.

Если в школе царит добро и взаимное доверие, воспитанник приходит к вам и спрашивает, где истина, что ему делать. Вопросов таких во взволнованном детском рассказе вы можете и не услышать, но умейте «прочитать» их «между строк». Берегите тайну, которую доверил вам человек,- это одно из элементарных правил педагогики. Раскрывая перед вами душу, могут поведать о самом трудном и сложном, вы можете услышать о предосудительном поступке, о таких взаимоотношениях между вашими учениками, которые, казалось бы, сразу же требуют немедленного вмешательства взрослых. Умейте быть терпеливыми в таких случаях. Следствием вашей беседы с воспитанником быть наказание. Одним из наиболее остро ранящих душу наказаний является выставление перед коллективом глубоко личного.

Я уже говорил, что ребенок стремится доверить свои чувства и мысли человеку, которого уважает и любит. Но каждый честный и скромный человек переживает в таких случаях большую стеснительность. Умейте увидеть в глазах своего питомца тончайшие движения его души. Найдите слово - единственное, подчас его нужно искать среди тысяч других,- которое тонко и умно побудило бы ребенка раскрыть свое сердце.

То, что человек открылся вам, уже одно это большой успех воспитательной работы. Но дальнейшее в огромной мере зависит от того, каким увидит и почувствует ребенок ваше прикосновение к его сердцу. Если хотите, это одна из самых тонких и трудноуловимых вещей педагогике. Речь идет о великом искусстве человеческой участливости.

Психологическую сторону исповеди понимали уже древнегреческие философы-пифагорейцы. В своем учении о катарсисе (в переводе с греческого - очищение) Аристотель подробно объяснил сущность исповеди.

В арсенале религиозного воспитания этой форме воздействия на человека придается очень большое значение. Спрашивается: почему не должны использовать эту форму в своих целях мы? Если воспитанник не идет к учителю со своими радостями и горестями,- вообще смешно говорить о каком бы то ни было воспитании, его нет, нет и нет. Откровение сердца или, не будем бояться этого слова, исповедь воспитанника любимому воспитателю, а нашем современном представлении - это процесс взаимного облагораживания сердца и разума. Человек, как говорят в таких случаях, берет себя в руки - это как раз и есть тонкое побуждение к самовоспитанию. Он шествует над своими порывами. Поэтому доверительная беседа с воспитателем приносит облегчение, улучшает самочувствие. Разделенная радость - двойная радость, разделенное горе - половинное горе.

Индивидуальная беседа - это в практике моей работы одно из важнейших, самых сильных и ничем не заменимых средств воспитания. Самые трудные и самые богатые часы воспитания - это как раз часы, посвященные индивидуальным беседам. Без этой социально-психологической защиты детства я не представляю себе нормальной воспитательной работы. Если бы не эта зашита, невозможно было бы работать с коллективом.

Больно даже при мысли о том что в школах у нас есть ученики которые носят в себе нераздельное горе. Оно опустошает детские души. И самым страшным горем бывает чувство своей неполноценности: другим знания даются, а у меня ничего не выходит, я неудачник, такова уж моя судьба. Эта боль накапливается постепенно, изо дня на день. Ребенку хочется поделиться ею, но стыдно и он молчит. Молчит дома, молчит в школе. Присмотримся к самим питомцам, и мы увидим порой печальные, умоляющие глаза. Нужно защитить ребенка от горя. Прежде всего принесем ему хотя маленькую радость: сделаем чтобы он познал успех в овладении знаниями, испытал чувство гордости.

Если вы и ваш воспитанник стали друзьями, если вас обьединяет взаимное доверие, если вы никогда не принесли своему питомцу зла, огорчения,- вот тогда вы имеете моральное право учить самовоспитанию, и ваши поучения будут восприниматься как мудрость жизненного опыта. Ваша сердечность, ваша доброта дают вам еще одно великое право - право на мудрую строгость. Без мудрой строгости, основанной на добре и справедливости, воспитание превратилось бы в сюсюканье.

Есть еще одно условие, без которого невозможно самовоспитание. Оно, это условие, образно говоря, лежит между волей педагога и волей воспитанника, как бы объединяет воспитание и самовоспитание в единое целое. Это условие - осознание воспитанником своего собственного становления: сегодня я стал лучше, чем вчера, и мою душу входит добро и красота, и это зависит в огромной мере от меня самого, от собственной моей воли. Прекрасный спутник осознания воспитанником своего собственного становления - самоуважение, зарождение чувства собственного достоинства, только там, где воспитанник уважает себя, возможно самовоспитание. И чем глубже чувство самоуважения, тем больше чуткости, восприимчивости к вашим наставлениям: воспитывать себя надо вот так. Там, где нет самоуважения, человек останется глухим к вещам поучениям и советам.

Самоуважение - это очень хрупкая вещь. С ней надо быть исключительно осторожным. Для того, чтобы воспитать самоуважение, надо действовать только тонкими воспитательными средствами. Оно не терпит грубых, «сильных», «волевых» средств. Я бы назвал самоуважение детской интеллигентностью. Это душевная мягкость, помноженная на чистоту мыслей, побуждений, намерений. Здесь мы имеем дело с самым интересным в школе делом - с делом, заслуживающим огромного внимания, но, к сожалению, малоизученным - с детским умственным трудом, точнее, с отражением этого труда в эмоциональной сфере - с интеллектуальными чувствами. Уважение к самому себе рождается из радости познания, источника детской интеллигентности. Если же учение не приносит радости, а напротив, тяготит, то человек становится равнодушным, безразличным к самому себе - ни о каком самовоспитании не может быть и речи. Важнейшая задача педагога как воспитателя заключается в том, чтобы оберегать в юном сердце огонек светлых интеллектуальных чувств.

Наша тонкая и сложная воспитательная миссия заключается в том, чтобы перед каждым - перед каждым без исключения - умственный труд открылся бы как важнейшая сфера выражения и самовыражения личности. Я не знаю нормального ребенка, который по крайней мере по одному какому-нибудь предмету не смог бы достигнуть отличных результатов. Когда я вижу перед собой неуспевающего, я стремлюсь прежде всего определить, где у него та «зацепка», ухватившись за которую в нем можно пробудить чувство гордости. И вот человек, которого все считали ни к чему не способным, становится отличником по какому-то предмету. Чувство гордости пробуждает в нем здоровое самолюбие. Не бойтесь этого чувства, развивайте и углубляйте его. Если уж человек относится сам к себе не безразлично, он не позволит себе быть неуспевающим. Конечно, все не так легко и просто. Все это требует понимания тончайших движений души.

Наш долг - не только вкладывать в юные умы знания, но и быть врачевателем душевных ран. Пусть же социально-психологическая защита детства станет одним из самых важных элементов воспитания в каждой школе.

А.С.Макаренко. Некоторые выводы из моего педагогического опыта. Ответы на вопросы учителей

Я думаю, что не нужно никакого заключительного слова, а я просто отвечу на вопросы и записки. Вот одна записка, касающаяся очень важного вопроса, вопроса о риске: "В Ленинграде был случай, когда ученик, получив плохую отметку, пытался покончить самоубийством. Как быть в таких случаях?"

Совершенно правильно поставленный вопрос. Но в самом вопросе заключается ответ. Какой риск был в том, что ученику была поставлена плохая отметка? Это совершенно узаконенная, нормальная, средняя мера... Это самая нерискованная мера, а все-таки ученик ненормально реагировал на эту отметку. Что это значит? Это именно и значит, что какие-то другие меры, еще менее рискованные, в общей сумме привели к тому, что маленькая плохая отметка оказалась только лишь последней каплей. Вот это есть самый безобразный риск, который часто имеет место. Мы накапливаем в своей работе мелкие, совершенно нерискованные влияния, будучи уверены, что в каждом из них нет риска. Мы гладим мальчика по голове, мы портим ему нервы хотя бы тем, что в школе содом и визг. Может быть, мы своим «ровным» голосом вызываем у него отвращение к жизни, и потом ко всему этому прибавляется еще совершенно нерискованная мера - плохая отметка,- и мальчик бурно реагирует! Я и думаю, что гораздо больший риск, по сути дела, часто заключается в нашем непротивленчестве, чем в прямой, искренней и открытой борьбе с некоторыми тенденциями в развитии ребенка...

Учтите следующее важнейшее обстоятельство: если ваши ученики знают, что вы, директор, и все ваши помощники, учителя, весь педагогический коллектив - люди с открытой душой, люди справедливые, прямые, то в таком школьном коллективе не может возникнуть мысль о самоубийстве. Как бы вы ни поступали, у учеников всегда будет ясное представление, что это сделали вы - человек, известный каждому ученику как открытая личность, и всегда у него возникает мысль о том, что вы правы, и именно к вам он пойдет за советом, поговорить, подумать о том, что ему делать. А вот когда вы прячетесь от ученика за ровным голосом, он никогда к вам не пойдет, он самое тайное, самое опасное переживание обязательно от вас спрячет. Да и кого же потянет к человеку с ровным голосом!

Я в своей жизни из коммуны имени Дзержинского за 8 лет выгнал безжалостно на все четыре стороны, наверное, человек 10, причем выгнал, не замазывая ничем. Им было сказано: «Выгоняем на все четыре стороны потому, что ты негоден, ты оскорбляешь и обижаешь нас своим существованием. Мы прямо говорим, что ты низко стоишь как человек». И что вы думаете, я не дрожал несколько ночей, думая, чем все это кончится? Дрожал, но я чувствовал внутреннюю потребность так поступить, мой поступок был поддержан моей совестью. И вы знаете, что все эти выгнанные потом, через 5-6-7 лет, присылали мне письма...

Конечно, если коллектив слаб, то каждый нарывчик мешает, и в таком коллективе приходится выгонять с ласковой физиономией, но без достаточных поводов, а из сильного коллектива вы выгоните тогда, когда человек действительно пошел против коллектива, и тогда ваш поступок и на того, кого вы выгоняете, подействует в высокой степени отрезвляюще.

Кроме того, говоря о риске, я сказал с самого начала, что чем сильнее коллектив, чем правильнее он организован, тем сильнее вы можете его поворачивать и тем меньше будет риска, а в слабом, плохо организованном коллективе я сказал бы так: каждое ваше движение рискованно. Вы не можете отвечать ни за что, если нет общей системы, вы не можете сказать, где у вас риск и где у вас его нет. Затем одно мое возражение. Я не говорил, что у меня нет мастерства. Я говорил, что у меня нет таланта, - а мастерства я добился. Мастерство - это то, чего можно добиться, и как может быть известный мастер-токарь, прекрасный мастер-врач, так должен быть прекрасным мастером педагог...

Я уверен, что все мы с вами люди одинаковые. Я проработал 32 года, и всякий учитель, который поработал более или менее длительно,- мастер, если он не лентяй. И каждый из вас, молодых педагогов, будет обязательно мастером, если не бросит нашего дела, а насколько он овладевает мастерством - зависит от собственного напора. Теперь о педагогическом гневе. Не подумайте, пожалуйста, что я вас призываю вместо ровного голоса к громовому стуку кулаками по столу, крику и т. д. Это не может произвести полезного действия... Что же такое гнев? Все надо понимать диалектически. При мастерстве гнев звучит иначе. Если вы мастер, то вы будете переживать негодование, но у вас это не примет никаких антипедагогических форм. Это будет искреннее проявление вашего настоящего человеческого чувства, но не вообще человека, а мастера-педагога. Не только гнев противополагается ровному голосу, ровному голосу я противополагаю вообще живое переживание человека. Надо представить себе всю лестницу: от простого недовольства до гнева. Я должен сказать, что я тут научился поневоле, и я знал, что значит сказать: «Здравствуй» - сухим, сдержанным тоном и «Здравствуй» - спокойным, добрым тоном; или: «Всё. Можешь идти» - суровым, холодным тоном; или: «Всё. Можешь идти» - сдержанным, но мягким тоном. Все это практика. И если вы поставите перед собой несколько таких интересных задач и поупражняетесь, то это будет очень неплохо. Я неоднократно заставлял упражняться своих сотрудников в подобного рода вещах. Я говорил иногда: - Я - директор, ты - ученик, ты совершил проступок. Вот я буду с тобой разговаривать, а остальные слушайте, как я с ним разговариваю.

- Задавайте мне вопросы. Как вы будете спрашивать: «Скажи, ты это сделал?» Или: «Это ты сделал. Я знаю!»

Вот попробуйте. Ведь пустяковая задача, а встречается на каждом шагу. И без постановки голоса, без мимики здесь ничего не выйдет. Это разворачивание вашего мастерского тона проявляется не только в крайних категориях гнева или радости.

Вот вам иллюстрация. Рыжиков спрашивает Ножика:

- Чего ты стараешься?

- А мне понравилось...

- И Захаров понравился?

- О! Захаров очень понравился!

- За что ж он тебе так понравился?

- А за то... за одно дело.

Хитрые большие глаза Ножика обратились в щелочки, когда он рассказывал, чуть-чуть поматывая круглой головой:

- Одно такое было дело, прямо чудо, а не дело. Он мне тогда и понравился. У нас свет потух, во всей колонии потух, во всем городе даже, там что-то такое на станции случилось. А мы пришли в кабинет и сидим - много пацанов, на всех диванах и на полу сидели, И все рассказывали про войну. Захаров рассказывал, и еще был тот... Маленький, тоже рассказывал. А потом Алексей Степанович и говорит:

- До чего это надоело! Работать нужно, а тут света нет! Что это за такое безобразие!

А потом посидел, посидел и говорит:

- Мне нужен свет, черт побери!

А мы смеемся. А он взял и сказал, громко так:

- Сейчас будет свет! Ну! Раз, два, три!

И как только сказал «три», так сразу свет! Кругом засветилось! Ой, мы тогда и смеялись, и хлопали, и Захаров смеялся и говорит:

- Это нужно уметь, а вы, пацаны, не умеете!

Ножик это рассказал с хитрым выражением, а потом прибавил, открыв глаза во всю ширь:

- Видишь?

- Что ж тут видеть? - спросил пренебрежительно Рыжиков.- Что ж, по-твоему, он может светом командовать?

- Нет,- протянул весело Ножик...- Зачем командовать? Это просто так сошлось. А только... другой бы так не сделал.

- И другой бы так сделал.

- Нет, не сделал. Другой бы побоялся. Он так подумал бы: я скажу - раз, два, три, а света не будет. Что тогда? И пацаны будут смеяться. А видишь, он сказал. И еще... .как тебе сказать: он везучий! Ему повезло - и свет сразу. А я люблю, если человеку везет.

Рыжиков с удивлением прислушивался к этому хитрому лепетанию и не мог разобрать, шутит Ножик или серьезно говорит. И Рыжиков остался недоволен этой беседой:

- Подумаешь, везет! А тебе какое дело?

- А мне такое дело: ему везет, и мне с ним тоже везет. Хорошо! Это я люблю.

В чем тут дело? Дело в простом совпадении: нет света, человек говорит: «Сейчас будет свет», и вдруг свет появляется. И вот такой случайный пустяк создает вам авторитет на многие годы. Прошло уже три года, а об этом факте продолжают рассказывать. В чем аргумент? В тоне, в этом сильном напряжении вашей энергии.

Вот почему не нужно ровного голоса. А негодование, если вы мастер, вы знаете, когда потушить, а когда дать ему ход. И, когда нужно, негодование может делать больше, чем даже ласка, потому что в негодовании вы проявляете себя как гражданин, как человек и представитель учреждения, как представитель идеи, как представитель права, вы отстаиваете что-то большое. А что вы представляете собой, когда вы гладите по головке? «Педагогическую идею», и притом вам не известную. Теперь вопрос: коллектив и семья - чрезвычайно важный вопрос...

У меня было тоже много детей из семьи. И не я придумал теорему, которую я вам предложу, а сама жизнь. Приходят родители - отец и мать: «Нельзя ли как-нибудь нашего сына взять?» - «Почему вы хотите его к нам поместить?» - «Да, знаете, не ночует дома, матери грубит, украл радиоаппарат, продал облигации...» и т. д. И вот, тогда я беру ребенка, я говорю: «Я возьму, но раз вы мальчика довели до того, что он вас обокрал дочиста, то вы уж больше не участвуете в воспитании. Давайте так и условимся: я воспитываю, а вы дожидаетесь продукции».

Мне дают мальчика, доведенного до известной степени «совершенства». И вот я подводил его к такой идее: он должен был нести в семью мою государственную идею. Таким образом, я не ожидал, что мне семья принесет какую-то свою идею, а был уверен, что мой воспитанник, мой мальчик понесет государственную идею в семью. Когда он уходил в отпуск, я говорил ему: «Отцу - полное уважение, матери - полное уважение, ручку целуй. Обязательно помогай! Завтра встанешь, спросишь: «Может быть, что-нибудь сделать?» Ты должен произвести на своих родителей сильное впечатление, понимаешь?»- «Понимаю». И вот мальчик приходит к родителям и спрашивает: «Ну, что вам тут сделать? Может, помыть что-нибудь?» И вот тогда родители понимают, что будущего своего сына, если он у них родится, нужно воспитывать иначе.

И я пришел к такому убеждению, что мы, учителя, представляем государственное социалистическое учреждение, социалистический сектор, а естественно, что наши воспитанники - тоже члены этого сектора, и они должны вносить в семью нашу правильную культурную и моральную идею. Если семья достаточно культурна, она всегда пойдет навстречу, и у нас будет одна идея; если семья мало культурна, она подчинится влиянию не своего ребенка, а влиянию вашего коллектива, вашей организации.

Теперь вопрос о том, а как же так устроить, чтобы ребенок нес эти государственные идеи в семью? А это дело вашего мастерства и всех остальных методов и приемов. Но иногда для этого бывает достаточно просто сказать детям: вы должны вести себя так-то и так-то, потому что я не представляю себе, что может серьезно стоять вопрос о детях-дезорганизаторах. Нет, дезорганизаторов не может быть! Я говорю об этом вот в связи с каким фактом. Я был недавно в детском суде. Сидят пятеро из пятых классов. Говорят, магазин ограбили, апельсины где-то рассыпали, украли и съели, и вот попали на скамью подсудимых. Приходит завуч. Судья спрашивает его: «Можете характеризовать вот этого?» Завуч говорит: «Ужасный мальчик, дезорганизатор! Он опаздывает на занятия, курит и других учит. Веревки какие-то в класс приносит». Вот «веревки» меня сразу заставили насторожиться: что за «изверг» такой, с веревками в класс ходит. И вот судья вызывает: «Семенов». Он встает. Судья - женщина, прекрасного стиля большевичка,- спрашивает:

- Отчего у тебя уши покраснели?

- Неловко как-то,- говорит он со слезами,

- А ты пионер?

- Пионер. (Жмется.)

- А галстук где?

- В кармане.

- Почему?

- Стыдно..

- Садись..

- Все понятно! - говорит она.

А вот завучу не было понятно, что у мальчика уши от стыда краснеют, что он жмется, что у него на глазах выступают слезы. Какой же он дезорганизатор? Такому «дезорганизатору» вы, учитель, можете сказать: «Чтобы этого больше не было! Понял?» Можете быть уверены, что этого не будет. А конечно, когда вы веревку увидели у него в руках и - руки вверх, то он папиросу после этого закурит и вам дым в глаза пустит! Вот такие «дезорганизаторы» - очень удобный материал, чтобы вносить в семью ваши правильные моральные идеи: вы позовите его и скажите: «Ты ученик такой-то нашей славной школы, семья - это твоя близкая родня, так вот покажи ей, как нужно себя вести!» Это очень нетрудно. Но опять при двух условиях - когда есть коллектив и когда есть мастерство. Что я предлагаю применять в школе? Я ничего не предлагаю и не имею права предлагать. Но если бы я был в школе, я и аресты применял бы, но у меня в кабинете, и арестовывал бы только лучших (с м е х). Да, товарищи, наказывать вообще нужно не худших, а лучших, а худших нужно прощать, но чтобы все знали, что такой-то самый лучший и я ему пустяка не простил. Попробуйте наказывать не за самые тяжелые проступки, а за самые мелкие... Конечно, такая система наказания с первого раза не пойдет; нужно, чтобы коллектив знал, что в наказании тоже проявляется уважение. Это, безусловно, трудная и сложная философия, и ее не стоило бы даже сегодня затрагивать. Затем мне задан такой вопрос: «Какая у вас связь с десятилеткой?» У нас была собственная десятилетка, и я был директором.

Следующий вопрос: «Детская колония есть, на мой взгляд, эксперимент».

Какой же эксперимент? Там были живые люди. И рисковать мы можем, но эксперименты производить - едва ли.

«Как сохранить созданный коллектив?» - Очень просто: во-первых, сохраняйте его живое ядро, следите, чтобы всегда поколение сменялось при наличии подготовленного поколения, то есть чтобы всегда было несколько слоев все повышающихся членов коллектива: и учителей и учеников, а во-вторых, сберегайте правила, традиции. Вы знаете, у нас когда-то было в приказе написано: «С утра по нарядам командиров на работу». Давно уже стали ходить на работу без нарядов, а в приказе все писалось: «С утра по нарядам командиров на работу». Другая традиция: приказ читается - встать. Может быть, никакой пользы нет, а сохраняется по традиции. И это сохранение традиции - очень важная логика.

Следующий вопрос: «Какие у вас творческие планы?» - Само слово «творческие» мне не нравится. Творческие планы могут быть, если мы с ребятами, а сейчас у меня - писанина. Я думай кончить II и III том «Книги для родителей» и потом заняться большим трудом, на который мне дадут, кажется, средства. Года три я думаю писать большую книгу о коммунистическом воспитании, уже не художественную книгу, а самую настоящую учительскую.

«Как поступить в том случае, если уполномоченные, или, как вы называете, командиры, нарушают порядок?» - Также в первую очередь «греть», а самое главное - ответственность перед общим собранием и еще более главное - у них должна быть честь, гордость коллектива. Затем один товарищ упрекает меня в том, что мои мысли часто прячутся за устаревшими терминами. Это правильно. Действительно, наказание - это старый, опороченный термин. Но что же делать, не могу же я выдумывать термины.

«Как быть с семьей, с друзьями, мамашами и папашами?» - На этот вопрос я ответил бы так. Очень многие учителя присылали мне свои произведения - рассказы, повести, причем иногда даже неплохие. И вот что удивительно - откуда у них такой тон: никто не пишет «отец», «мать», а все пишут «папаша», «мамаша». Чувствуется какое-то отчуждение в этих словах. Я думаю, что с отцами и матерями нужно разговаривать очень много и хорошо, но главное - это действовать на них через детей.

Очень вам, товарищи, благодарен за внимание. Простите, если у меня плохо формулировались некоторые положения. Это потому, что в один вечер всего, конечно, не скажешь. Хорошо бы еще и вас послушать, потому что у вас, я уверен, есть что рассказать, и я бы поучился, ибо в опыте у каждого столько ценного, что если бы каждый из вас был бы так же упрям, как я, и сел бы писать книгу, то получилась бы прекрасная, интересная книга. Желаю вам успеха, товарищи.

Из выступления А.С.Макаренко перед учителями Ленинграда и Ленинградской области.

Ш.А. Амонашвили. Предлагаю избавиться от заблуждения: школа готовит детей, молодое поколение к будущей жизни

Дорогие коллеги! Предлагаю избавиться от одного заблуждения, которое влечёт за собой бесконечное множество неверных толкований и действий. Заблуждение заключается в тезисе о том, что школа готовит детей, молодое поколение к будущей жизни.

Давайте сперва разберёмся, о какой подготовке и о какой будущей жизни идёт речь.

Чтобы готовить поступившего в первый класс ребёнка для будущей жизни, нам необходимо знать: какая будет эта жизнь спустя (хотя бы) два десятилетия. Нам нужно будет ответить на вопрос: эта будущая жизнь ждёт молодых людей там, или в том будущем пока пустота, и только своим приходом они наполнят её смыслом?

У нас нет ответа на эти вопросы. Знали бы мы точно, что ждёт подрастающее поколение в будущем, то мы, действительно, приняли бы педагогические меры, чтобы молодые люди, вступившие в неё, могли бы выжить, могли бы сохранить жизнь, или же, если она обязательно будет светлая, обогащали её.

Но знать на десятилетия вперёд, как изменится жизнь и, особенно, как в ней надо жить и действовать, мы пока не научились. Значит, подготовка нынешнего школьного поколения для жизни, которая наступит в 2040-2060-е годы, скорее станет нашим блужданием в потёмках.

Реальная школьная жизнь в целом, конечно, никакая не подготовка к будущему. Это также, как и нынешние поколения взрослых начиная, скажем, с 1950-х годов, не получили в школе никакой подготовки к будущей жизни, хотя только и шла речь о воспитании верных строителей коммунизма; и это считалось светлым будущим. Но настало время, пришло это будущее, стало оно настоящей жизнью 1980-1990-х годов и начала XXI века, - и в ней потеряли смысл ценности, к которым готовили поколения. Что же произошло с этими людьми? К ним пришли: разочарование, растерянность, непонимание и конфликт с новым временем, крушение надежд и т.д. и т.п.

Туманный смысл о подготовке поколения к будущей жизни не может стать в нашей образовательной деятельности более или менее естественным инструментом для воодушевления наших учеников, мы не можем им сказать: «Смотрите, к каким сияющим вершинам мы вас ведём».

Жизнь наших учеников далее будет строиться не на базе школьных, а на основе совсем других знаний, которые они приобретут сами по подсказке жизни и по велению собственных интересов и обстоятельств.

У нас нет никакой уверенности, что в школьных знаниях действительно заложены основы будущей жизни. Основы наук нельзя возносить над основами жизни. Эти знания, пусть даже обширные и глубокие, займут в многогранной жизни людей не столь значительное место, чтобы стоило из-за них жертвовать прекрасными годами. Роль, притом, важнейшую, в получении знаний могут сыграть, как это ни парадоксально, формальные удостоверения (аттестаты, дипломы и т.п.). Эти бумаги дадут им право продвигаться в некоей узкой сфере, дающей материальное обеспечение. Школьные знания не решают насущных проблем жизни: общения и труда, благородства и преданности, любви и верности, воспитания собственных детей и социальной активности, духовности, веры и т.д. Для школы все эти основания жизни или не существуют, или их лишь декларативно провозглашают.

***

Птицы отдали своих птенцов в школу Совы. Сова в безлунную ночь усадила учеников на ветку и приступила к подготовке их к жизни.

Она дала им ЗУНы об основах наук безлунной ночи, о философии одиночества в дупле, о зверином правопорядке ночного леса.

Потом провела ЕГЭ, выдала всем аттестаты зрелости и сказала: «Живите!» Сама же срочно залезла в дупло, ибо наступило утро и взошло солнце.

Выпускники оглянулись: нет безлунной тьмы, нет одиночества, нет ночного леса. Как жить?

Они крикнули в дупло Сове:

- Ты готовила нас для ночной жизни в лесу, а мы - птицы Света. Как же теперь нам жить?

- Разберитесь сами... - выдохнула Сова из дупла и погрузилась в философию одиночества.

***

Дорогие коллеги! Этот философский экскурс понадобился мне, как вы, конечно, догадываетесь, для педагогических выводов. Школьников надо готовить не к будущей жизни, а к основам жизни. Для этого нужно:

• воспитывать в них жизнь с помощью самой жизни;
• помогать им впитывать в себя универсальный закон причин и следствий и учиться строить по нему жизнь;
• помогать им постигать смысл жизни: совершенствовать мир внутри и вокруг себя;
• развивать в них возвышенные образы и устремления к прекрасному, учить воплощать воображаемое в реальности;
• развивать в них способность направлять взор на свой внутренний мир, где они могут открыть своё предназначение;
• устремлять их сущность к благородству и великодушию.

Пусть забота о будущем нисколько не умалит жизнь настоящую, пусть будущее станет дыханием настоящего, пусть настоящее станет как будущее.

***

Кто есть Учитель Света? Любой, кто устремлён впитать в себя море Света. Устремлённый к Свету уже есть Светоносец.

Учителя Света живут, творят, общаются, как подобает Свету. Учитель Света общается не с самим учеником, какой он есть сейчас, а с его воображаемым светлым образом из ближайшего будущего.

Учитель Света верит в каждого ученика. Он отдаляется от понятий и слов, которые могут унизить или осквернить его учительское достоинство.

Учитель Света скромный, благородный, великодушный. Учитель Света перекрывает педагогическое невежество Светом.

Учитель Света на уроке - сама жизнь. Он -загадка для своих учеников. Он для них - неожиданность, удивление и восхищение.

Он - естественность, непосредственность и красота. Он - забота, защита, надежда. Он - открытость и честность.

Он благодарит учеников за то, что они помогают ему стать мастером педагогического труда. Он может позволить себе извиниться перед учениками: «Урок не получился». Он может сказать своим ученикам: «Дайте мне домашнее задание - какой урок для вас приготовить». Он может преподнести ученику в подарок Урок на день рождения.

Он позволит себе отменить программу, если она противоречит духовно-нравственному и познавательному развитию учеников. Выше всех программ, всех учебников, всяких тестов и экзаменов стоит для него воспитание личности школьника.

Каждую встречу с учениками или с учеником, где бы она ни состоялась, он воспринимает как Урок. Он дорисовывает каждого ученика, накладывая на него краски, которые следует проявить.

Он бережёт серебряную нить Учительства.

Любой ученик для него - загадка, разгадка которой укрепляет его мастерство и умножает творчество.

Он ведёт своих учеников впереди того времени, в котором живёт общество. Он воспитывает героев и сам свершает подвиги.

Он умеет улыбаться ошибкам, зная, что на них можно учиться, и зная ещё, что ошибка, совершённая в дерзании и творчестве, превращается в цветок смелости.

Он бережёт своё учительское имя и становится олицетворением Учительской Совести.

Его речь не терпит балласта слов и пустословия, она ясная, образная, содержательная. Он ищет располагающее звучание своего голоса.

Учителя Света - спасатели образования. Учитель Света - Божья Благодать на Земле.

Комплект прошлых стараний. Ш.А.Амонашвили

Вчера после педсовета я еще долго оставался в своем классе, готовя пакеты ребятишкам. Это мои секретные пакеты, толстые. Я их начал готовить не вчера; все эти четыре года собирал материал, раскладывал в своем шкафу. Дети не имели права открывать этот шкаф и разглядывать, что там, но знали, что у меня там секрет.

«Придет время, узнаете!» — говорил я детям. Учитель тоже должен иметь свой секрет, только такой, чтобы дети знали о существовании секрета, секрета от них и для них. Пусть интересуются, пусть допытываются, пусть гадают, но секрета все равно не открою, хотя он здесь, в классе, в этом шкафу. Позже я еще надпись сделал: «Открывать запрещается. Секретно!» Интерес к секрету повысился. Несколько дней тому назад я открыл этот секретный шкаф, начал доставать накопленный мною материал, просматривать и класть в пакеты. Однако делал это тогда, когда в школе детей уже не было.

Что это за пакеты? Зачем они? Это тоже отчеты. Мои отчеты каждому ученику, его семье. Отчеты о том, как мы работали. Я люблю готовить такие пакеты, ибо как-то по-особому прослеживаю отдельные направления  всей  нашей большой школьной жизни.

Какая у нас была жизнь? Может быть, ее можно сравнить с теми тридцатью восемью ручейками, играющими, прыгающими, шумящими по камням и скалам, которые вдруг собрались в маленькое и узкое русло и образовали речку? Тоже можно прыгать, можно шуметь, а как же, там же все тридцать восемь ручейков собрались. Но шалить и прыгать можно только всем вместе. Все тридцать восемь ручейков там, но они превратились в невидимок.

Нет, у нас была совсем другая жизнь. Она не поглощала все отдельные жизни, наоборот, придавала каждой из них новые силы, страсть, бодрость, веру, оптимизм, радость. И объединили нас всех вместе чувства любви, заботы друг о друге, о людях. В этой жизни были горечи, трудности, обиды, но все они таяли под теплыми лучами любви, радости человеческой отзывчивости. Но вот когда я готовлю пакет тому или иному ребенку, я как будто кладу под микроскоп его четырехлетнюю жизнь, чтобы подробнее ее рассмотреть, а затем заглядываю в волшебное зеркало, в котором хочу увидеть его будущую жизнь, обязательно счастливую, но полную трудностей, борьбы и порой даже поражений. То, что смогу узреть в этом зеркале, я и принимаю за мерило моей четырехлетней педагогики.

Что найдут ребята в своих пакетах, которые я так увлеченно готовил в эти последние дни?

Каждый обнаружит в нем свои тетради по письму, по математике, по русскому языку, по рисованию, расположенные хронологически; найдет мои записи о нем, мою переписку с его родителями. Там еще конверт. Конверт я заклеил, а сверху надписал: «Открыть только после окончания школы». Скажу сначала об этих конвертах. Что в них? Откроет его юноша через шесть лет, и что он там увидит? Увидит свои размышления о самом себе, свою первую заявку о себе. Две недели они работали над этой заявкой — «Что я обещаю людям». Размышляли, писали, переправляли. А потом сдали мне, я не сказал детям, зачем мне эти заявки. Прочел про себя каждую заявку, заверил ее своей подписью, вложил в конверт и заклеил. Верю, они понадобятся детям в будущем, заставят их задуматься о своем месте среди людей и для людей.

А в целом эти толстые пакеты, по опыту знаю, порадуют ребят: вот, оказывается, каким я был, ха-ха, как писал, ой какие ошибки допускал, какие простые задачи решал, а потом уже задачи IV класса,  сочинения...  а  рисунки — ой  какие  они  смешные...

Пройдут годы, они повзрослеют, будут у них свои дети, вот им-то и будут они показывать свое школьное детство и, может быть, глубже поймут, что сами из детства идут.

Раньше я выбрасывал работы детей. «Зачем они мне, куда их девать, зачем они детям?» — так я думал тогда. Кипами связывал их шпагатом и сдавал в макулатуру. И понял поздно, как они, оказывается, нужны детям. Понял тогда, когда у одного ученика, который вместе с другими помогал мне сдавать связанные кипы в макулатуру, вдруг порвалась веревка. Тетради рассыпались. Дети начали их собирать. Но разве ребенок возьмет в руки что-либо, не посмотрев, что это такое, а если тетрадь, то чья? «Ой, посмотрите, это же наши тетради. Это не моя тетрадь?!» — вырвалось из каких-то глубин души удивление. «Соберите быстро!» — отдал я распоряжение. Но быстро не получилось. Получилось совсем другое: они развязали подряд все кипы, и каждый собрал свой комплект прошлой ученической жизни.

Дети с удивительной любознательностью, с какой-то лаской перелистывали свое прошлое. «Зачем вы их выбрасываете?!» — спросили они меня с укоризной, и я стоял растерянный.

Вопрос, который они задали мне, их лица, полные радости от неожиданной встречи со своим недалеким прошлым, задели мою душу, мне стало совестно за свой проступок.

Так показали мне тогдашние дети, что все эти тетради (контрольные, классные, домашние), все эти рисунки, чертежи, аппликации не макулатура, а опредмеченная прожитая жизнь, часть души, и я обязан беречь их, собирать, раскладывать, чтобы затем вернуть.

Это их собственность, которая не раз понадобится им в будущем.

Для моих нынешних ребятишек эти пакеты будут сюрпризом. Они ведь и не подозревали, что я так аккуратно хранил это их духовное богатство, чтобы передать его в день расставания. Я вернулся вчера с педсовета в класс, чтобы приготовить пять оставшихся пакетов: Нии, Дато, Лали, Тенго, Джима. Простите, я сказал неточно, мне нужно было поразмыслить о каждом из них и написать... Нет, не характеристику, даже не пожелания, они уже написаны, подписаны, на каждом из них стоит круглая печать, и лежат они в других пакетах, которые приготовили сами ребята для своих родных. Мне нужно было написать этим пятерым о своих отношениях к ним, о своих воспоминаниях о них и вложить рукопись с этими размышлениями в пакет. Вот я и размышлял и писал сначала о Нии, потом о других...

Из книги Ш.А.Амонашвили "Единство цели".

Как рождается радость познания. Ш.А. Амонашвили

Ссылка на главную: https://nsportal.ru/tatyana-mihaylovna-chernyshyova

Мои дети танцуют. Это уже не в первый раз. Иногда на переменах некоторые из них сами включают проигрыватель. Значит, им нравится танцевать. Я подобрал записи произведений Моцарта, Шопена, Чайковского, Палиашвили. Объяснил ребятам, что во время танцев под музыку нужно прислушиваться к мелодии, стараться понять, какие чувства в ней выражены, и передать эти чувства в своих движениях.

Сейчас звучит «Старинная французская песенка» П. И. Чайковского. Дети постепенно выходят из проходов между рядами парт в поиске более просторного места для движений. Майя, Магда, Лела, Элла, Ния и многие другие девочки танцуют грациозно. Эка, Лали, Ия просто крутятся. А некоторые мальчики превратили танец в игру — они прыгают, сталкиваясь друг с другом. Марика стоит одна. Саша и Тенго сидят за партами. Я подзываю их к себе и предлагаю вместе со мной понаблюдать, как танцуют другие. Мы вполголоса обмениваемся мнениями.

— Смотрите, смотрите на Майю… Как она красиво танцует, Как плавно двигает руками! — говорю я детям. — А вам чей танец нравится?

— Мне ничей! — отвечает Саша.

— А мне нравится, как смешно танцует Элла. Смотрите, как она крутится!

— А Котэ вам не нравится?

Играет музыка, танцуют дети. Неужели они правда выросли за эти 20 дней или мне это кажется? Нет, они еще не перешагнули свой возраст: Проводи им уроки по строгим традиционным правилам — «Сидите смирно! Держите руки за спиной! Не шевелитесь! Слушайте меня!» и т. д. и т. п. — и дети сразу начнут скучать, зевать. Задавай им задания со всей строгостью и серьезностью, так сказать, в чисто дидактическом духе — и детям скоро надоест учиться.

Пытался я проводить, ради опыта, такие уроки, по принципу «передачи и усвоения», и мне показалось, что на них дети как будто отдалялись от меня. Скучно было на этих уроках, как будто я допрашивал их, заставлял их выдать мне какую-то важную тайну, а они не доверяли мне. Нет-нет! Конечно, они поднимали руки, отвечали на мои вопросы. Но не было во всем этом радости, устремленности. И мне часто приходилось говорить детям: «Поднимите руки! Все-все!.. Думайте все!» Те же самые задания вдруг становились сложнее. Что же изменилось на этих уроках? Изменились мои отношения: я стал официальным, непогрешимым, строгим, принуждающим детей выкладывать мне, что они знают, умеют. Я стал регистратором их знаний, а они, шестилетние дети, — «слушалками» и «отвечалками». Детям явно не понравилось все это, а Саша (помню, как он изумленно смотрел на меня на уроках) к концу дня подошел ко мне и спросил:

— Почему Вы на всех уроках были таким хмурым? Вам нездоровилось сегодня?

— А тебе не понравились уроки? — спросил я со своей стороны.

— Не-а! — ответил мальчик.

— Мы ни разу не смеялись! — добавил Илико.

У меня мелькнула мысль: может быть, было бы неплохо часто спрашивать детей, какой у нас получился урок, что они посоветовали бы мне, как они хотели бы работать на уроках? Может быть, будет лучше, если я перед уроком посоветуюсь с детьми, как строить его. «Спасибо, дети! Не зря я вижу в вас учителей своего педагогического мастерства!» И я решил хне возвращаться к таким опытам: проводить уроки, лишенные радости совместной работы с детьми. Тогда и сформулировал я для себя заповедь:

Чаще приглашать на уроки Момуса — бога смеха и шуток, чтобы прогнать с уроков Морфея — бога сна.

Когда радуются дети на уроках?

У меня в руках футбольный мяч.

— Какова сумма слагаемых 4 и 5?

Футбольный мяч летит в правый угол класса. Кто его поймает, тот и будет отвечать.

— 9! — говорит «нулевик», поймавший мяч, и кидает его обратно.

— Разность между 9 и 3 составляет 8. Прав ли я? — мяч летит к партам среднего ряда.

— Вы не правы! Разность между 9 и 3 составляет 6! — и мяч возвращается ко мне.

— Из каких трех слагаемых можно получить 10?

Мне могут возразить: «Причем тут мяч? Разве дети не могут решить те же самые примеры без мяча?»

В том-то и дело: они решили бы эти примеры, но без желания.

— Опустите головы на парты. Закройте глаза… Я дам вам примеры, а вы, не поднимая головы, будете показывать мне результат на пальчиках!

Дети опускают головы, закрывают глаза. А я вполголоса произношу:

— Я задумал число. Если прибавить к нему 3, то получится 8. Какое число я задумал?

В классе вырастает лес рук с пятью пальчиками. Я подхожу к каждому, кто поднял руку, дотрагиваюсь до пальчиков и шепчу: «Правильно!.. Правильно!.. Неправильно!.. Правильно!.. Подумай хорошо!»

— Я задумал число. Если отнять от него 4, останется 3. Какое это число?

Теперь дети поднимают две руки, показывая мне на пальчиках задуманное мною число. «Правильно!.. Правильно!.. Неправильно!.. Правильно!» — шепчу я опять всем, дотрагиваясь до их пальчиков.

Зачем я прошу детей опустить головы? Разве они не смогли бы решить мои задачи, сидя нормально за партами? Могли бы, конечно, но опять-таки без желания.

— Задайте мне пример такого же рода! — предлагаю я детям.

— Сравните суммы слагаемых 2 + 8 и 6 + 4! — скажет мне кто-нибудь из малышей.

— Это же просто! — я начну писать на доске пример и одновременно говорить вслух: 2 + 8>6 + 4. — Задайте что-нибудь посложнее!..

Но дети протестуют.

— В чем дело?.. Ах, извините, надо поставить знак «меньше»…

Класс волнуется.

— Что же такое происходит?! Ошибся? (Внимательно присматриваюсь к написанному на доске.) Ну конечно же… Сумма чисел 2 и 8 равна 11, сумма же чисел 6 и 4 — 10. Было правильно: 11 больше 10. (И на доске заменяю знак «меньше» на знак «больше».)

— Они равны!.. Надо поставить знак равенства!.. Ра-вен-ства! Десять равно десяти!

Наконец я «понимаю» причину детского «бунта».

— Извините, пожалуйста! Конечно, тут должен быть поставлен знак равенства. Одиннадцать равно… Нет! Десять равно десяти!

Вы спросите: что это за метод унижения собственного авторитета? К чему этот артистизм? Ведь можно было бы просто спросить детей: «Какой знак нужно ставить между слагаемыми 2 + 8 и 6 + 4?» — и они бы ответили без запинки, что здесь нужен знак равенства. И дело с концом. А тут класс гудит, как потревоженный улей! Зачем все это?

Да, пока что еще очень сильна инерция, которой порой следуют иные педагоги. Для педагога, разумеется, было бы проще давать детям четко сформулированные задания и требовать от них точных и исчерпывающих ответов (пусть ломают себе голову, выполняя их), а затем устраивать кратковременные или длительные индивидуальные и коллективные опросы, чему и как они научились. И вроде бы незачем прибегать к различным «ухищрениям» когда все так просто можно устроить, чтобы «учителям было удобно учить»!

Боюсь сказать что-либо опрометчиво о необходимости усвоения научных знаний, выработки разносторонних умений и прочных навыков. Знания, умения, навыки… Как они важны в жизни человека, в его работе, творческой деятельности! И как они недостаточны, чтобы своей, пусть даже большой суммой, выражающейся в многозначных цифрах, составить личность. Без определенных знаний нет личности, но и богатые знания тоже не составляют личность. Не составляют потому, что человека личностью делает его отношение к действительности, к людям, к окружающему, в том числе и к знаниям. Личностью он становится благодаря своим целеустремленности и мировоззрению. Личность — это борющийся человек, а не тот, кто беспрекословно, а порой и слепо выполняет свои обязательства. А чтобы быть борцом, нужны знания — современные, многосторонние, нужны умения и навыки их применения в изменяющихся условиях жизни.

Как же слить воедино в этих маленьких существах, танцующих в классе под «Старинную французскую песенку», знания и отношения, как породить в каждом из них личностную целеустремленность? Мой опыт помогает предвидеть, как сложна, длинна и скалиста эта педагогическая тропинка. А я со своими ребятишками стою в начале пути. Мы делаем первые шаги по этой тропинке. Как же мне быть? Заставить их карабкаться по ней, а самому сделаться глухим к их жалобам, слепым к их царапинам и увечьям и постоянно разъяснять им, что учение — это мучение, а обратного пути у них нет, надо преодолеть его во что бы то ни стало? Пусть нехотя, пусть через силу они будут усваивать знания, приобретать умения и навыки? Не сегодня, так завтра поймут они, что я не имел злобы по отношению к ним и что у меня тоже не было другого выхода.

А разве у меня не было выхода? Ведь будучи взрослыми, они могут припомнить все муки учения школьных лет. Могут же они вдруг обнаружить то, в чем я сейчас, возможно, не отдаю себе отчета. Обнаружить, что я упрощал и облегчал свою педагогическую жизнь, делая их жизнь на уроках мрачной и невеселой. «Могут? Могут!» — отвечаю я самому себе, и меня мучает осознание того, что я окажусь педагогом-эгоистом по отношению к Марике, Саше, Бондо. ко всем этим доверчивым ребятишкам, так увлеченно танцующим сейчас в нашей небольшой классной комнате.

Вы любите играть, дети? Игра — источник вашей жизни? Очень хорошо. И я не прочь поиграть с вами. А во что мы будем играть, может быть, в «самих себя»? Вы — ученики, вы — дети, а я — ваш учитель, я — старший. Я учу вас, а вы учитесь, я даю вам задания, а вы выполняете их, я спрашиваю вас, а вы отвечаете. Чего вы хмуритесь? Так не играют? Это не игра? Но почему же, чем она плоха? Тем, что в этой игре все по-настоящему, я в действительности и есть учитель, а вы в действительности и есть ученики. Здесь нет простора воображению, перевоплощению, здесь нет ролей. Так? Правильно я вас понял? Ну что же, тогда давайте сделаем по-другому: мы все друзья; вы — мои сотрудники, серьезные, взрослые люди; я же — давайте я останусь педагогом, только рассеянным, забывчивым, вы не спускайте с меня глаз, будьте начеку. Я, руководитель игры, помогу вам всю эту воображаемую ситуацию превратить в действительность; помогу вам поверить, что вы на самом деле взрослые и серьезные люди. Так и будем вместе творить наши уроки. Я, право, «не знаю», сколько звуков в слове Родина! Пять? Может быть, семь? А какой в нем предпоследний звук — иилид?.. И сколько машин осталось в гараже, если в течение десяти часов ежечасно туда въезжало 8 машин и выезжало 7 — тоже не знаю! Зачем вы так спешите? Я не «поспеваю» за вами! Вы говорите: десять, а у меня «получилось» девять!

Вы стремитесь к радостям. Что же вас радует? Шоколад? Познание? Конечно, и то, и другое. Я считаю своим долгом доставить вам радость познания, радость, вызванную преодолением трудностей при овладении знаниями. Я ищу пути к тому, чтобы не «вкладывать» знания в ваши головы, а чтобы вы сами пытались «отнять» их у меня, овладеть ими в результате интеллектуального «боя» со мной, приобретать их путем постоянных поисков и неутомимой жажды к ним. Но чтобы все это так получилось, я буду ставить барьеры вашему познанию, и вашему интеллекту придется преодолевать их с большим напряжением сил.

Украшением наших уроков станет звонкий смех детей. Опыт убедил меня в том, что смех не только стимулирует познавательный процесс, но и сам является одним из способов и результатов познания. Смех — это яркая форма выражения радостных переживаний. Мне кажется, однако, что смех незаслуженно вытеснен с урока. Многие педагоги вместо того, чтобы вызвать смех детей, преследуют его. Для меня же он — важная педагогическая проблема, и дети часто будут смеяться на моих уроках, смеяться «серьезно». Им надо будет составить рассказы по «смешным» сюжетным картинкам, и в классе раздастся смех. «Почему вы смеетесь? Что тут смешного?» — спрошу я, и они наперебой станут описывать ситуацию, объяснять, почему она смешная. Мы будем смеяться вместе, и я попрошу их доставить такое же удовольствие родным и близким, словесно описать им содержание ситуации. «Если вы сможете вызвать смех у других, значит, вы умеете хорошо и правдиво рассказывать!» — скажу я детям.

Они будут смеяться, когда я преднамеренно с ошибками прочитаю текст и им будет поручено обнаружить мои «ошибки». А я приму вполне серьезный вид и буду настаивать на своем, пока они не докажут свою правоту. Они будут смеяться и тогда, когда я попрошу их продиктовать свои примеры, которые я специально буду решать неправильно. Найдя мою «ошибку», они будут со смехом доказывать, почему я не прав.

Смех, возможно, один из лучших способов выявления убежденности, утверждения позиции. Я так и буду его рассматривать в работе с детьми. Да, я буду «ошибаться», но не только для того, чтобы вызвать радостный смех детей. Мои «ошибки» повлекут за собой движение мысли ребенка. Дети начнут спорить со мной, и я «признаюсь»: «Вы правы… Простите, пожалуйста!»

Почему я это буду делать? Разве педагогика согласна с тем, что педагогу дозволено ошибаться и извиняться перед детьми, а ученикам — спорить с педагогом? Я пока не отдаю себе в этом отчета. Опыт прошлых лет подсказал мне, что это живой и интересный путь к познанию.

С кем же другим, как не со мной, утверждать им свои позиции, точки зрения, свое личностное «я»? И как же, если не в споре со мной, переживать ребенку чувство радости от своей интеллектуальной победы, от провозглашения и утверждения истины!

Да разве так трудно будет мне выйти победителем в интеллектуальном споре с «нулевиками»? Но какой толк в том, что они ежедневно будут уходить из школы без интеллектуального «боя», сдавая только скучные «экзамены» на подготовку к такому «бою»?

Я научу детей решать сложные задачи, а сам буду «ошибаться» при их решении. Научу их читать выразительно, а они затем сами же начнут «поправлять» меня в чтении. Научу играть в шахматы, чтобы они затем ликовали по случаю выигранной у меня партии.

Они начнут стремиться к познанию. И когда я задам им вопрос: «Какие вам давать задачи сложные, трудные или простые, легкие?», я услышу от них произнесенное хором и воинственно: «Давайте сложные, самые сложные!» Ну что же, если не все смогут решить задачи? Зато есть мера, на которую надо равняться. И ребенок окажется в царстве мысли и будет стремиться к познанию.

Я верю, дети, что вы вскоре полюбите школьную жизнь! Вы будете стремиться к урокам! Уроки станут для вас смыслом вашей жизни! А что касается моего авторитета, я надеюсь на ваше благоразумие и на ваше чуткое сердце. По всей вероятности, среди вас тоже, как и среди предыдущих моих «нулевиков», возникнет спор обо мне: какой я учитель?

— Какой Вы смешной! скажет Марика. — Как Вы всегда смешите нас!

— Он не смешной, — поспорит с ней Саша. — Он очень умный!

— Вы, наверное, прочли больше ста книг, верно? — спросит меня Бондо.

— Почему Вы ошибаетесь? Неужели Вы и вправду не можете написать такие простые слова? — удивится Тенго.

— Что ты, он ошибается нарочно! — защитит меня Гоча. Разве Вы ошибаетесь нарочно? Зачем? — в недоумении спросит Эка

— Помните, как я научил Вас, что такое периметр? — похвастается Гига.

— Ты его ничему не научил, он все-все знает! — возразит ему Майя.

— Он ведь тоже человек, как может он все знать и помнить! Это невозможно! Ведь правда? — спросит меня Ираклий.

Примерно в таких ваших сомнениях вырастет мой авторитет в ваших глазах, мои дорогие дети, и вы поймете, что ваш учитель тоже человек вам необходимый! А если и любимый, то высшего признания среди вас мне и не нужно!

Традиционная педагогика, возможно, и восстанет против такой методики, но вера в вас всегда будет помогать мне быть последовательным. Вот и теперь наш следующий 15-минутный мини-урок я собираюсь начать с того, что подсяду к Дато, который сидит за последней партой, и попрошу кого-нибудь из вас приоткрыть занавеску на правой части доски. Там окажется следующая фигура:

— Дети, я вижу шесть треугольников!

Кто-то из ребятишек, наверное, поправит меня: "Квадратов, а не треугольников!"…

…Последние секунды пятиминутной перемены. Нам пора двигаться дальше по нашей тропинке учения. Может быть, сможем преодолеть еще один сантиметр пути!

— Марика, слезь, пожалуйста, с моих колен! Саша, возьми, пожалуйста, наши маленькие колокольчики и звони в них!

"Дзин-дзин-дзин!" — веселятся маленькие колокольчики.

В.А.Сухомлинский. Дума о взрослости

Было время, когда крестьяне еще издалека снимали шапки перед наставником своих детей.

Раньше достаточно было быть просто учителем — хорошим, средним или плохим — уважение тебе обеспечено. Есть «кресло» — есть авторитет. Сейчас «кресло» перестало работать на авторитет. Нужен Человек.

Сегодня не перед каждым педагогом селянин снимает шапку. Нет, конечно, не потому, что профессия сельского учителя стала менее авторитетна. Лично я объясняю это тем, что окрепла проникающая сила просвещения на селе; колоссальный поток информации из эфира и печатных листов, стиснутый ранее ограниченными возможностями науки и техники, хлынул в деревню. И пропасть между крестьянином и учителем была уничтожена. В маленьком городке на Полтавщине Хорол учительствует мой коллега Карп Остапович Ходосов. В личной библиотеке Карпа Остаповича собрано свыше 15 тысяч книг. Не один десяток лет в его библиотеку даже из соседних сел приходят колхозники, учителя, врачи и школьники. Я слышал присказку, что книги у него интереснее, чем где-либо, потому что в придачу к ним — разговор да совет мудрого сельского просветителя.

В деревушке Кормы Гомельской области работает директором школы-интерната мой старый друг Михаил Афанасьевич Дмитриев. Не так давно я со своими ребятами побывал у него в гостях. Я видел, какая тяга у односельчан к этому человеку, как внимательны они к его советам, как уважают его мнение. Тяга к человеку, за которой стоят его светлая душа, энциклопедичность и высокая интеллигентность, — это ли сегодня не сердцевина благородной миссии сельского учителя?

Что говорить, отрадно, когда есть на селе такие умные педагоги. И тревожно бывает на сердце оттого, что таких учителей пока еще до обидного мало.

В статье «Алиби профессора Занкова» («Сельская молодежь» № 9 за 1966 год) проводится настойчивая, как пульс, мысль — учитель должен быть самым образованным, внутренне богатым человеком в той среде, где он живет и трудится.

Многие педагоги живут за счет знаний, представлений, наконец, эмоций, доставшихся на их долю на студенческой скамье. Разумеется, есть в наших понятиях о мире что-то постоянное для всех времен, как закон Архимеда или бином Ньютона. Наверное, сам неторопливый, внешне неизменный уклад деревенской жизни располагает к известному консерватизму. Однако даже глубочайшее знание законов физики, математики или естествознания еще не делает человека образованным. Время стремительно; оно безжалостно ломает наши старые представления о мире, в лучшем случае — углубляет, причем с такой остротой, что непременно проникает в суть, обнажая неожиданные грани явлений. Оно еще оставляет оболочку, ветхие одежды, но меняет их звучание, социальную окраску. И та великолепная пятерка, которую получил когда-то бывший студент за ответ у самого строгого педагога, сегодня с трудом тянет на тройку у сердобольного его коллеги. Время заставляет взрослеть и не делать никаких уступок скудомыслию или безвкусице, фальши или банальности. Естественно, это касается и физиков и лириков. Не так давно многие из нас считали «Кавалер Золотой Звезды» талантливой книгой и изучали ее художественные особенности. Маститые критики выдавали ее за шедевр. Время неумолимо, оно стряхивает пыль с одних творений (Андрей Платонов) и покрывает пылью другие. И старый багаж наших знаний, старые мерки, истины, а порой и авторитеты однажды из кладезя, питающего ум и сердце, превращаются в тяжелые гири, мешающие человеку двигаться. И где уж тут взяться людской тяге, без которой нет учителя?..

Если человек вступил на педагогическую стезю по призванию, он не отстанет от века. Это его главная забота, главная забота отдела народного образования, у которого очень ответственная, сложная и творческая задача — растить учительские таланты, быть воспитателем тех, кто сам воспитывает и потому непримирим к малейшей фальши или формальному отношению к делу.

Сейчас стали очень модными разговоры о технических средствах обучения. Я встречал руководителей народного образования, которые теряют представление о том, где кончается здравый смысл и начинается бессмыслица. На августовских совещаниях минувшего года работники Кировоградского районного и областного отделов образования рекомендовали нашим преподавателям истории «в целях внедрения средств технического обучения» следующее: на бумажных карточках написать вопрос и несколько ответов — один правильный и пять неправильных. Пусть ученик поломает голову и найдет правильный ответ. Это и есть суть программированного обучения, гвоздь вопроса. То же самое предписывалось проделать   преподавателям языка.

Слушаешь и думаешь:  неужели все это всерьез?

Районный отдел народного образования и горком комсомола проводят в средних школах семинары пионервожатых района. Пионервожатых ведут в один из пионерских отрядов. Проводится диспут на моральную тему. Подростки назубок заучили свои «пламенные выступления», которые написали взрослые. Все отрепетировано, и образцово-показательный диспут идет как по нотам.

А если называть вещи своими именами, то подобная «образцово-показательность» развращает подростков и воспитывает лицемеров.

На современном этапе я представляю отдел народного образования лабораторией передовой мысли, тем тиглем, где поиск и раздумье переплавляются в практику повседневных учительских дел, вдумчивых рекомендаций и обобщений. Лабораторией мысли, а не конторой по штампованию приказов. Естественно, что в лабораториях работают не чиновники, а ученые, для которых учительская доля — это творчество.

Любая встреча с учащимися, тем более урок — это творчество, которое опирается на поиск, на импровизацию и не терпит никакой схемы.

В одной из наших школ работает старый учитель с тридцатилетним стажем. У него на уроке произошло ЧП. Подросток — грубиян и лентяй — совершил возмутительную подлость. (Я не хочу называть, что именно.) Старый учитель был ошеломлен. Придя в себя, он показал на дверь. Подросток отказался уйти из класса. Учитель, как он сам говорил, вышвырнул подлеца из класса. Если говорить точнее, он вывел его за руку.

Казалось бы, можно доверять педагогу, убеленному сединами, что он поступил правильно. Но иначе рассудил заведующий нашего Кремгэсовского роно Н. Н. Пономаренко. «Учитель посмел удалить ученика из класса! Это антипедагогично!» Во все школы рассылаются приказы: за применение антипедагогических мер учителю Н. объявить выговор.

Вместо все выясняющего разговора, который должен бы состояться между учителем и учителем учителей, появляется приказной акт воинствующего администратора. Мне бы очень хотелось верить, что заведующий нашего роно — единственный в своем роде, что только он один из великого множества других заведующих не умеет грамотно прочитать по бумажке доклад, не разбирается в педагогике, в конце концов не мыслит в большом смысле этого слова, но я боюсь оказаться в положении человека, про которого сказал поэт: «Блажен, кто верует...»

Администрирование — от бескультурья; в любом деле оно приносит большой вред, а в народном образовании оно гибельно, потому что весь наш труд — это живая мысль. Отберите у учителя право на творчество, на экспериментирование, и он превратится в канцеляриста, в бумагомараку, который все свободное время пишет для района тематические планы в двух экземплярах.

Опытный учитель никогда не может сказать со стопроцентной уверенностью, что урок, который он наметил по сегодняшнему поурочному плану, будет проходить именно так, как намечено. Педагогическое мастерство заключается вовсе не в том, чтобы ни на шаг не отступить от намеченного, наоборот, рвение делать все только так, как намечено в поурочном плане, — косность, талмудизм, а иногда просто невежество. Мастерство истинного педагога заключается в том, чтобы творить урок — создавать его на основе игры мыслей, столкновении характеров, мгновенно рождающихся первооткрытий, которые возникают не только у учеников, но и у учителя, сшибки мнений, не всегда предвиденного эмоционального настроя — всего того, что ты видишь на уроке.

Духовная жизнь учителя, его рост, своеобразие его педагогического почерка и, если хотите, дарования — вот над чем надо думать тем, кто взял на себя почетную и трудную миссию руководить учителями. Самый страшный вред, который приносит администрирование в учебно-воспитательной работе, заключается в том, что учитель, даже думающий, творчески работающий, отвыкает думать. А для бездарности и невежды администрирование выгодно — можно, как щитом, прикрываться административным указанием.

Сегодня педагогическую общественность очень волнует одна из самых серьезных проблем теории и практики учебно-воспитательного процесса: проблема перехода начальной школы с четырехлетнего на трехлетний срок обучения. Нет сомнения в том, что нынешний семилетний гражданин Страны Советов отличается от своего ровесника 20–30-х годов. Духовная жизнь среды, в которой живет ребенок до поступления в школу, изменилась и меняется на наших глазах. Я твердо убежден — и моя убежденность основывается на опыте, — при рациональном использовании всех средств и методов воспитания можно дать человеку до 15–16 лет те знания и умения, которые ныне с трудом, с большой перегрузкой средняя школа дает к 17-летнему возрасту. Начальное образование можно дать также в более короткие сроки.

И тут же возникает опасение: а если за дело возьмется администратор? Возьмется без надлежащего глубокого осмысливания, без творчества? В системе Л. В. Занкова есть положительные, но есть и более чем спорные моменты. Попробуйте перенесите ее приказным порядком в школы при переходе к трехлетнему обучению — большое дело будет угроблено, появятся тысячи и тысячи новых неуспевающих.

Главное в системе Л. В. Занкова учителя видят в напряженном темпе умственного труда малышей, в повышенном уровне трудности. Возлагать же столь большие надежды на интенсификацию, на напряженность, на усиленный темп умственного труда, как профессор Занков, вряд ли следует.

Чем интенсивнее процесс овладения материалом на уроке, тем больше насыщенность учебного труда во времени, тем больше требуется самостоятельного умственного труда дома. Учителя высмеивают наивные рассуждения о том, что якобы можно обойтись без домашних заданий.

Если в массовом порядке, как главное, в школу будет перенесена интенсификация умственного труда учащихся на уроке, нам придется расплачиваться самым дорогим — здоровьем детей. Самым главным, что можно творчески перенести в школы из системы Л. В. Занкова, — это не сверхнапряженность, не повышенный уровень трудности, а более интенсивное овладение знаниями на основе индивидуального развития ребенка, с четким выделением его возможностей и, если хотите, потолка. Проще говоря, не перенапрягая ребенка, сочетая игру со сказкой, сказку с мыслью, мы стараемся разбудить в нем ту «любопытинку», благодаря которой, как архимедовой точке опоры, можно перевернуть землю.

У нас в школе предметом творчества стала подготовка учащихся к школьному обучению с дошкольного возраста. В течение двух лет до начала обучения мы встречаемся с будущими школьниками. Особенно интересной становится работа в последний дошкольный год. Малыши несколько раз в неделю приходят в школу (три месяца, предшествующие занятиям, они приходят ежедневно). Учитель проводит с ними уроки мышления — своеобразные путешествия к истокам мысли и речи, занятия среди природы. Уроки мышления, как показывает опыт, — это необходимый, исключительно важный этап общего умственного роста детей. Во время этих своеобразных путешествий в природу ребенок не только познает окружающий мир, но и учится думать, наблюдать, подмечать причинно-следственные связи в явлениях.

Каждый урок мышления, каждое путешествие к истокам мысли и речи посвящается теме, увлекательной для малыша, понятной ему, теме, за которой стоит познание мира: «Живое и неживое в природе», «Солнце — источник жизни на Земле», «Как путешествует капля воды», «Все в природе изменяется».

Опыт убедил, что благодаря этим урокам и путешествиям самые «несмышленые» становятся пытливыми и любознательными, самые молчаливые — разговорчивыми. Среди природы в процессе игры дошкольники как-то незаметно выучиваются читать. Много внимания мы уделяем рисованию, составлению сказок и рассказов. Дети приходят в первый класс умеющими читать, думать, наблюдать, связно выражать свою мысль. Этим мы выигрываем не год, а значительно больше. Этот дошкольный год — от шести до семи — таит в себе нераскрытый родничок умственных сил. Нет надобности в изменении темпа урока, в повышенной трудности умственного труда. Дети есть дети, им надо дать на уроке несколько минут и на отдых. Я не вижу ничего страшного, если, скажем, первоклассникам вы разрешили среди урока выйти из класса на воздух.

Уроки мышления, путешествия в природу, к истокам мысли и речи продолжаются у нас в 1–4-м и 5–8-м классах. Среди природы наши ученики овладевают логическим и диалектическим мышлением. Среди природы — в лесу, на опушке, на лугу, где видно и поле, и реку, и улетающих птиц, — подростки как бы заново открывают мир, анализируют разнообразные формы движения, перед ними приоткрываются не только тайны природы, но и тайны человеческого бытия и мышления.

И метод профессора Занкова, и его творческая трансформация, и мой подход к учащимся опять-таки не панацея, поскольку нет и не может быть такого лекарства, которое бы исцеляло сразу все болезни. Все это имеет право на жизнь вместе с другими методами, о которых надо писать, спорить, которые надо изучить и обобщить. Но есть в педагогике основное правило — это максимальное выявление способностей своих учеников, как людей непохожих и талантливых, и своих способностей как воспитателя и наставника.

В заключение я хочу посоветовать тем работникам отдела народного образования, которые по старинке все еще верят в силу циркуляра: не идите в школу с прокрустовым ложем, не рубите ног и рук, подгоняя под это ложе всех и вся! Давно прошли времена, когда у учителя надо было стоять над душой и управлять каждым его шагом. Вот его беды и горечи — он уже отстает от общего уровня культуры народа, если хотите, от тех перспектив, которые открываются сейчас перед народом. Помогайте учителю духовно расти — вот ваша задача.

Вы скажете: «Простите, но школа — это система,   у которой своя субординация, свой порядок». Совершенно справедливо! Никто и не собирается потрясать основы. Ведь гвоздь вопроса в том, чтобы субординация в педагогике была не формальной, не канцелярско-бюрократической, чтобы каждый учитель, уезжая в район, в область или в Москву, знал, что он встретит взаимопонимание, обогатится свежими мыслями, что его встретят не чиновники, а ученые, у которых есть чему поучиться и которым дороги золотоносные крупицы его собственного опыта.

«Вопрос о воспитании — такая же вечно старая и вечно новая история, как солнце и любовь», — писал Н. В. Шелгунов (Н. В. Шелгунов, Избранные педагогические сочинения. Изд-во АПН РСФСР, 1954, стр. 35). И вся сущность воспитания в том и заключается, чтобы у колыбели этой вечно новой истории стоял духовно богатый, умный, думающий человек — народный учитель. Пора понять, что ни министерство просвещения, ни Академия педагогических наук не смогут решить судеб народного образования так, как их надо решать в интересах величия и могущества нашей Родины если их не решит учитель. Учитель непосредственно творит Человека — вдумаемся в эту истину, товарищи. Не заслуженный титан педагогической мысли, не трижды орденоносный прославленный педагог, награжденный многочисленными титулами и неоднократно отмеченный печатью, а тот пока еще безвестный рядовой учитель, который работает в каждом поселке, в каждой деревне или городе и которому так нужна отеческая поддержка в его поисках, бедах и радостях.

В.А.Сухомлинский. Народный учитель

Педагогические размышления

Тридцать один год работаю я в сельской школе. Уже лет пятнадцать каждую осень, когда матери и отцы приводят своих малышей, я вновь и вновь переживаю волнующие чувства: ведь родители моих новых питомцев — мои бывшие ученики; в зрелых людях я узнаю мальчишек и девчонок, сидевших за теми же партами, за которые садятся их дети. Новые мои питомцы — это не какие-то совершенно незнакомые дети. Я узнаю в них черты бывших своих воспитанников. Сравниваю их, каждый раз задумываюсь: как повторили себя родители в своих детях, что вложили они в юные сердца из тех умственных, нравственных, эстетических богатств, которые мы, учителя, вкладывали в их сердца в тридцатые, сороковые, пятидесятые годы? Что прибавили нового, что сумели взять от изумительно богатой, многогранной жизни? На сколько ступенек выше по сравнению со своими отцами и матерями поднялись дети в своем духовном развитии, что принесут они в жизнь через десять лет, окончив школу? Передается ли от поколения к поколению все лучшее, созданное, добытое, завоеванное, выстраданное трудовым народом?

В наши дни неизмеримо возрастает роль педагогов во всех сферах воспитания — идейном и политическом, нравственном, эстетическом и физическом. Специальность педагога — быть воспитателем. Эти слова Макаренко выражают принципиальные требования слить воедино обучение и воспитание в школе.

В настоящей статье речь пойдет главным образом о некоторых вопросах воспитания у детей любви к труду.

Многолетняя практика показывает, что идейно-политическое воспитание в школе так же, как и воспитание трудолюбия, невозможно без тесной повседневной связи с жизнью трудового народа. Долг народного учителя заключается в том, чтобы юношество жило идеалами народа, чтобы время школьного обучения измерялось не только учебными четвертями, полугодиями, семестрами, но и теми историческими задачами, которые решает страна.

В идейно-политическом воспитании учащегося самое главное — это воспитание политической активности молодежи. Мудрость воспитания пионеров и комсомольцев заключается в том, чтобы каждый школьный коллектив чувствовал себя участником борьбы за коммунизм — борьбы хозяйственной, идеологической, политической. Если молодой человек вкладывает свою душу в коллективный труд, создающий материально-техническую базу коммунизма, если его волнуют коммунистические идеи, то марксистско-ленинское мировоззрение становится для него близким, родным.

*   *   *

Лет восемь назад привел в школу своего первенца известный во всем районе человек, колхозный механизатор.

— «Принимайте пополнение» — сказал он, волнуясь.

Я вспомнил его трудное детство. Шли последние недели войны... Четырнадцатилетний Дмитрий кончал седьмой класс, и вот уже в апреле сорок пятого года пришла похоронная: под Берлином убит отец. Не дождавшись окончания учебного года, пошел Дмитрий на курсы трактористов. Какие тогда были курсы? Три недели поучился — и садись на трактор, доучивайся в борозде. «Надо работать,— сказал Дмитрий,— ведь дома еще трое детей. Я самый старший...»

Помню трудную осень сорок пятого года. В тихое сентябрьское утро пошел я в поле к трактористам. Из-за леса доносился ровный гул мотора. Вдруг слышу — взрыв. Напарника убило на месте, а Дмитрий был ранен: щедро начинила война землю минами, снарядами... За три года еще два раза попадал трактор Дмитрия на мины, еще два раза пролилась кровь юноши...

Как хотелось ему закончить среднюю школу! В те годы вечерних классов в селе еще не было, и Дмитрий возил с собой на тракторе учебники и тетради. Даже ящичек сделал специально для учебных пособий. Вечерами приходил на консультацию к учителям. И добился своего: школу закончил, сдал экзамены вместе со своими ровесниками.

А теперь вот он привел сына. Минули недели, месяцы, годы... Младший Дмитрий уже в пятом, в шестом классе... Я с большой тревогой думаю: почему отец учился так старательно, с такой настойчивостью стремился овладеть знаниями, почему в его душе никогда не угасала жажда знаний, а у младшего Дмитрия этого нет? Почему мальчика тяготит выполнение заданий? Как же это получается? Ведь родители не только должны повторять себя в детях, но и прибавлять что-то новое, хорошее.

Беседуем с Дмитрием Ивановичем, вспоминаем годы его школьной жизни, размышляем, ищем ответ на вопросы, которые не дают покоя ни мне — учителю, ни ему — отцу. И возникает мысль, не является ли это результатом того, что и Дмитрий-младший и его сверстники слишком ограждаются от повседневных трудовых забот. И не в том ли задача народного учителя, чтобы вместе с родителями вдохнуть в юные сердца любовь к ТРУДУ, к знаниям, к интеллектуальным, эстетическим, нравственным ценностям, созданным человечеством?

Быть народным учителем не значит пойти раз в неделю к колхозникам в поле или на ферму, прочитать лекцию или провести беседу. Нет, в этом звании более глубокий смысл. Оно требует по крупицам собирать, хранить, развивать, умножать все, что создал, утвердил, завоевал, выстрадал трудовой народ, передавать как святыню из сердца в сердце, от поколения к поколению.

Мы идем с Дмитрием Ивановичем в поле, идем вместе с пионерским отрядом, в котором Дмитрий-младший. Вот он, маленький лесок, вот поле, на котором трижды гремели взрывы мин, трижды орошалась кровью земля, трижды приходила смерть уже через несколько лет после окончания войны. Снимите шапки, юные ленинцы, перед этим священным местом! Эта земля — ваше наследие. Вы получаете ее из рук отцов. Вы должны знать, какие неисчислимые жертвы принес народ, чтобы отстоять эту землю от вражеского нашествия, освободить от порабощения. Вы должны переживать великое счастье труда на этой земле. Знайте, что никакие блага, никакие радости не даются легко. Только на трудном, тернистом пути познается счастье. Вы должны оставить свой след на этой земле, сделать эту частицу своей великой Родины богаче и краше, чем она была и есть.

Мы идем дальше. Вот заросший кустарником овраг у дороги; нива, прилегающая к оврагу, изрыта потоками дождевых вод, там, где раньше когда-то был метровый слой плодородного чернозема, сейчас желтеет глина. А ведь этот овраг — тоже священный уголок нашей земли: здесь в черные дни фашистской оккупации гитлеровцы расстреляли четырех советских партизан. Их останки перенесены в братскую могилу. Но остался еле приметный холмик. Здесь они сами копали себе яму под дулами фашистских автоматов. Разве можно  спокойно  смотреть, как это священное место разрушается эрозией, покрывается сорняками?

Дмитрий-младший как будто впервые увидел своего отца. В его глазах не только огонек гордости, но и беспокойство и задумчивость. Заботы и тревоги, радости и печали, труд народный — вот что вносит в сознание ребенка зрелость, взрослость. Идеалы живут и передаются из поколения в поколение лишь потому, что народ трудится, в труде воссоздает вновь и вновь свои материальные и нравственные богатства. И нет для учителя более важной и более трудной задачи, чем утверждение в своих питомцах духа созидания, духа преемственности поколений.

Мы пришли всем отрядом на то место, где пролилась кровь советских патриотов. Пионеры дали слово восстановить плодородие этих двух гектаров, ставших пустырем, заросшим сорняками. Решение это будет выполнением их первой гражданской обязанности перед страной. Это будет памятник землякам, погибшим за то, чтобы мы жили, видели солнце и лазурное небо, свободно трудились на свободной земле.

Начинается нелегкий, длительный труд. Колхоз дает трактор, прицеп, мы идем с лопатами в долину, где весенние воды десятилетиями откладывают ил. Копаем, грузим на прицеп, возим на нашу ниву. Но вот трактор ушел в поле, а до окончания работы еще очень далеко. Мы носим плодородный ил маленькими корзинками. Я вижу, как нелегко Дмитрию-младшему и его сверстникам — пионерам пятого класса — совмещать занятия в школе с работой на ниве. Они узнают, что такое усталость, мозоли, соленый пот трудового дня.

Прошел год, второй — видим первые результаты. Вместо канав и рытвин — плодородная, надежно защищенная зелеными насаждениями от размыва почва. После двадцатилетнего перерыва впервые здесь сеют пшеницу. Сеем мы сами, и для детей становятся незабываемым праздником эти часы труда. Их сердца взволнованы первой радостью созидания. Это самое глубокое, самое нужное для детей гражданское чувство. Без него никакие слова, никакие разъяснения и поучения не могут оказать влияния на юные сердца.

Проходит еще год, дети становятся подростками. Дмитрий-младший все больше похож на отца не только внешними чертами, но и той зрелостью, взрослостью, которые я помню в его отце в том же возрасте. Не прекращается работа на ниве: мы продолжаем возить плодородный ил, укрепляем склоны оврага, сажаем деревья. Мы с Дмитрием Ивановичем всматриваемся не только в труд подростков, но и в их души. Мы счастливы: душами наших детей овладевают забота и беспокойство об общественных интересах, радости достижений. Общественное становится личным.

Три десятилетия постоянного общения с трудовым народом открыли передо мною самую главную, на мой взгляд, педагогическую истину: для того, чтобы из поколения в поколение становилась все прочнее нить революционных идей, связывающая предков и потомков, отцов и сыновей в единую плоть, в единую душу, в единое сердце народа, надо укреплять эту непреходящую нить общим трудом поколений, надо воспитывать так, чтобы сын продолжал дело, начатое отцом, передавал эстафету своего труда детям. В этой истине вся сущность того гражданского воспитания, которое является важнейшей задачей школы   и семьи.

В воспитании гражданина — средоточие, сердцевина воспитания коммунистической сознательности, патриотической верности высоким идеалам советского народа, подлинного трудолюбия, непримиримости к отступлениям от норм коммунистической нравственности. Первый долг народного учителя — чтобы с малых лет каждый наш питомец чувствовал себя не только наследником, хозяином материальных и духовных благ, созданных старшими поколениями, но и создателем, строителем, творцом, ответственным за то, что он получает от старших.

Зачатки важнейшего идеала трудового народа — созидание во имя счастья всех, труд во имя общего блага — закладываются именно в годы детства и отрочества, в том возрасте, когда мысль, убеждение доходят до сознания через сердце, через переживания, чувства. Если в детстве и отрочестве человек переживал заботу об общественных интересах, если общее стало для него глубоко личным — он к зрелым годам станет настоящим патриотом. Идеалы народа живут в его делах — в труде, в борьбе за торжество подлинно человеческой красоты, которая является коммунистической нравственностью.

Человек труда не любит словоизлияний об идеалах. Я глубоко убежден, что дух подлинно народного воспитания в том и заключается, чтобы к высоким словам проявлялась исключительная бережливость и осторожность. У нас есть святые слова, есть высокие, благородные идеалы. И если мы будем поминать их всуе, если будем на каждом шагу и по каждому поводу клясться нашими идеалами, то великое и святое может легко превратиться для наших питомцев в погремушку, в звук пустой. Пустозвонство и пустословие как ржавчина разъедают юную душу, опустошают сердце, отравляют разум ядом демагогии. Это особенно нужно помнить нам, воспитателям. Глубоко ошибаются те, кто считает, что для воспитания в духе морального кодекса строителя коммунизма достаточно вывесить красиво оформленные тексты наших нравственных норм и еженедельно проводить беседы о них. Я, может быть, раз в год говорю детям о том, что они юные строители коммунизма. А все дела, вся педагогика подчинены этому — воспитанию активных борцов за коммунизм.

Труд начинается с малого. Маленькие, семилетние дети переступили порог школы. Какими общественными интересами можно их воодушевить?

Когда я на одном собрании рассказал, как 7–8-летние дети помогают закладывать полезащитные лесополосы, мой товарищ, уважаемый педагог-теоретик, заметил скептически: разве можно маленьких детей, учеников 1–2-го класса, вовлекать в подобные дела? Да и дело-то — борьба против эрозии почвы — не столь значительно, все это мелочи, крохоборство какое-то... Я никогда не соглашусь с подобной точкой зрения! Ведь смысл народного воспитания заключается в том, что уже пятилетний ребенок в настоящей трудовой семье чувствует себя помощником старших. Понятие трудиться для него означает постигать красоту и радость жизни.

И для педагогической теории и для практики учебно-воспитательного процесса очень важно правильное понимание политехнического обучения. Ленинское учение о политехническом образовании молодежи требует ознакомления школьников с основными отраслями и принципами производства на широкой основе научно-образовательных знаний. Жизнь с каждым годом подтверждает мудрость и прозорливость ленинского учения. Жизнь вместе с тем наказывает за прожектерство. Знания о производстве, практические умения — все это не какой-то придаток к теоретическому образованию, а его органическая составная часть. Мы живем в такое время, когда понятие знать во многих случаях включает в себя понятие уметь. В связи с этим необходимо предостеречь от непродуманного шараханья от одной крайности к другой: кое-кому кажется, что, если сейчас подчеркивается важность глубоких знаний, значит, можно забыть о труде. Жизнь подвергла критике необоснованную, непродуманную идею механического соединения общего и профессионального образования, она же требует единства теории и практики, знаний и умения.

Я глубоко убежден в том, что если каждое новое поколение, воспитывающееся в школе, должно подняться в своем нравственном развитии на несколько ступенек выше, чем его родители, то количество пройденных ступенек зависит от того, в чем будут видеть наши питомцы главную радость. Если единственным источником детских радостей останется потребление, если радости детства будут открываться перед нашими питомцами лишь в том, что они получат от старших поколений, — никакого движения вверх по этой лестнице нравственного развития не будет. Народность воспитания, особенно в наши дни, в период развернутого строительства коммунизма, заключается в том, чтобы уже в детстве каждый будущий гражданин почувствовал, пережил радость труда, радость творчества, радость созидания.

Вот дети засеяли небольшой участок. Проходит лето, они собирают свой первый урожай, очищают зерно на маленьких зерноочистительных машинах, созданных их старшими товарищами. Мы, взрослые, помогаем им перемолоть зерно, испечь первый хлеб, и вот у детей незабываемый день — Праздник первого хлеба. Они приглашают родителей, угощают их хлебом, выращенным собственными руками. Этот праздник — торжество народной идеи труда, труда нелегкого, но радостного, создающего жизнь, без которого невозможно представить честь, достоинство, личное благополучие человека. Вместе с тем этот праздник является и личной радостью, своим делом каждого ребенка.

Это отношение к труду мы стремимся сохранить во все годы воспитания человека. Самое важное здесь — чтобы дети чувствовали биение сердца своего народа, жили его тревогами, радостями, надеждами. Особенно важную роль играют трудовые заботы в жизни подростков, юношей и девушек. Я много слышу и читаю о трудностях воспитания подростков и часто недоумеваю: разве можно воспитывать юношество одними только радостями потребления, как это, к сожалению, бывает? Результаты такого воспитания нередко плачевны: подросток попадает в дурную компанию, кто-то сбивает его с правильного пути... Откуда эти дурные компании, откуда нежелательный кто-то? Истоки этих нежелательных явлений в забвении важнейшего: настоящим человеком вырастает тот, кто трудится на общее благо, у кого душа одухотворена ясной, благородной, возвышенной целью. Если же душа пуста, человек вырастает как сорняк, как былинка перед злыми ударами холодных ветров: куда они подуют, туда она и клонится. Некоторые родители, учителя, комсомольские работники ломают головы над вопросом: чем бы увлечь подростка в свободное время? В какой клуб или спортивный зал ему пойти? Где провести вечер? И клуб и спортивный зал должны быть, но это не может наполнить юное сердце и разум раздумьями о будущем — своем, своей семьи, своей Родины.

Идеалы народного воспитания требуют, чтобы 12–13-летний подросток уже оглядывал мысленным взором свой пусть еще небольшой жизненный путь и с гордостью думал: вот плоды и моего труда, это я лично сделал для общества. Нива, возрожденная к жизни трудом моего коллектива, плодоносящее дерево, которое я посадил маленьким саженцем. (Я говорю о том, что ближе сельскому школьнику. Но и в городе не меньше, если не больше возможностей для самоутверждения юной личности в созидании.) И если нет гордости за созданное для общества, нечего и говорить об идейном воспитании: душа молодого человека останется пустой.

Воспитание человеческой личности — это прежде всего воспитание чувства собственного достоинства. Детство и отрочество можно назвать творением доброго имени человека, формированием самосознания. Особый долг народного учителя состоит в том, чтобы к моменту вступления в подростковый, в юношеский возраст уже была прочна завязь личности, гордой от сознания сделанного для людей. Если подросток горд тем, что он уже создал нечто полезное для общества, созидание для блага людей становится его важнейшей духовной потребностью.

Если присмотреться к тончайшим душевным движениям народа, можно понять глубокий смысл еще одного народного идеала: в материальных результатах труда человек воплощает свои лучшие индивидуальные черты: разум, честь, мастерство, доброе имя. Недаром в народе говорят: по колосу пшеницы узнают человека, вырастившего этот колос. В формировании нового человека самым тонким, самым трудным для народного учителя и является как раз то, чтобы каждый питомец, образно говоря, вырастил свой колос на общей ниве, видел в нем, как в зеркале, самого себя, дорожил своим добрым именем труженика. Подчеркиваю: каждый питомец. Коммунистическое воспитание — дело общенародное и вместе с тем глубоко индивидуальное. Долг народного учителя — подметить в каждом человеке его золотую жилку, его живинку, помочь ему увидеть себя, открыть перед ним ни с чем не сравнимую радость материального воплощения своей внутренней духовной красоты.

Мы видим важнейшую воспитательную задачу в том, чтобы в годы отрочества и ранней юности каждый воспитанник влюбился в труд, достиг значительных успехов в овладении мастерством — стал на первую ступеньку того трудового мастерства, благодаря которому человек чувствует себя творцом, переживает радость повиновения делу рук, воли, творческого вдохновения.

Без влюбленности в дело нет человека. Опыт убеждает, что если в школе, скажем, шестьсот учеников, то это значит, надо искать шестьсот индивидуальных тропинок. Помочь каждому воспитаннику найти его тропинку — это и значит поставить человека на ноги, ввести его в жизнь гражданином, имеющим свою индивидуальность. Это самое тонкое, самое кропотливое, что есть в воспитании. Каждый учитель у нас в школе стремится подметить природный задаток, тяготение, интересы, наклонности воспитанника. Для одного — это трактор или токарный станок, машины, для другого — кропотливый уход за растениями или забота о плодородии почвы. Оказывается, что этот труд — для него такое же творчество и такое же наслаждение, как игра красок для художника, как воплощение замысла в мраморе для скульптора.

Коммунизм — это прежде всего счастье каждого человека. При коммунизме не должно быть людей, несчастливых из-за того, что они не нашли себя, не раскрыли своих творческих задатков и способностей. Задача народного учителя как раз и заключается в том, чтобы не было в жизни ни одного неудачника, ни одного недоучки, ни одного человека, ни к чему не способного. Без вдумчивого, индивидуального, творческого подхода к каждому человеку решить эту задачу невозможно. В этом деле страшнее всего формализм, надежда на какие-то универсальные формы и методы воспитания. Есть прекрасные методы воспитания, но если в любой из них уверовать как во всесильный, единственный, как в панацею от всех бед, — самое хорошее дело может превратиться в свою противоположность. Так получилось, например, со школьными учебно-производственными бригадами. Эти бригады неплохая форма организации коллективного труда сельских школьников. Но их воспитательное влияние имеет свои границы. Бригада не может охватить всей сложности индивидуальных задатков, наклонностей, интересов. Тем более не решают успеха такие факторы, как наличие или отсутствие в школьной бригаде полевого стана, где жили бы юноши и девушки. Совершенно никакого значения не имеет и то, где расположена земля, которую обрабатывают школьники,— в общем массиве или на отдельном участке, отведенном для школы (а между тем на страницах педагогических трудов, на семинарах копья ломаются и по этим вопросам). Решающее значение имеет то, какое место в жизни школьников занял труд.

Сейчас передо мной семилетние дети, но я вижу их в будущем взрослыми, зрелыми людьми. В конце 70-х годов они вступят в самостоятельную трудовую жизнь, станут творцами и потребителями материальных и духовных благ; в начале 80-х годов они станут отцами и матерями, в средине 80-х годов приведут в школу своих сыновей и дочерей, и следующее десятилетие — до средины 90-х годов — для них будет периодом самого сложного, самого удивительного человеческого творчества — повторения самих себя в детях; 90-е годы, канун и первое десятилетие XXI века будут зенитом творческих сил и способностей тех, кто сейчас старательно выводит первые буквы. Ни в одном труде, кроме труда учителя, нет такой далекой перспективы, столь длительного расчета.

Вглядываясь в судьбу тех, кто лишь несколько месяцев назад переступил порог школы, я переживаю гордость за свою профессию. И вместе с тем волнует чувство огромной ответственности: от нас, учителей, во многом зависит, какими станут эти мальчики и девочки, какими свершениями встретят они двадцать первый век, как повторят себя в своих детях, на сколько ступенек в неустанном нравственном развитии поднимутся их дети и внуки. Честное слово, если бы произошло чудо: вернулась юность, и мне снова предложили выбирать жизненный путь, я бы снова выбрал труд народного учителя. Я вижу, представляю коммунистическое далеко в своих воспитанниках. И больше всего меня тревожит мысль о том, насколько гармонично будут слиты в коммунистическом человеке гражданственность, ясный разум, чистое сердце, золотые руки.

Общество, которое мы строим и в котором жить тем, кому мы сегодня открываем первое окошко в необъятный мир, — это общество высокой культуры. Понятие ее охватывает все сферы многогранной жизни: идейные, нравственные, эмоциональные, интеллектуальные, эстетические отношения, запросы, интересы, потребности. Коммунистический человек, воспитание которого является долгом народного учителя, — это человек высокой духовной чистоты и культуры во всем: и в служении Родине, и в нравственно-этических отношениях со своими близкими, и в наслаждении благами жизни. Средоточием, сердцевиной коммунистической культуры, к становлению которой так близко причастен учитель, является, по моему глубокому убеждению, расцвет высшей человеческой потребности — потребности в человеке, высокая культура отношений с другими людьми. Труженик всегда ощущал, говоря словами Маркса, «потребность в том величайшем богатстве, каким является другой человек» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. Госполитиздат, 1956, стр. 496). От того, насколько ярко будет расцветать эта потребность, зависит становление коммунистической культуры.

Народность воспитания имеет в наши дни глубокий смысл в том, чтобы человек в отношениях с другими людьми черпал высшую радость своей жизни, чтобы взаимное общение и духовное обогащение были неисчерпаемым источником полноты и многогранности жизни. В человеке, своем соотечественнике — далеком и близком — каждый гражданин нашего общества должен видеть, чувствовать величайшее богатство, без которого невозможно жить. С каждым десятилетием в жизни современного человека все большую роль играет внутренний мир. Все тоньше и глубже реагирует человек на отношение к нему другого человека. В последние годы родители все чаще обращаются к учителям с тревожным вопросом: где истоки какой-то отчужденности, какого-то равнодушия детей к матери и отцу? Эта тревога закономерна: родителям хочется чувствовать душевную теплоту, ласку, сердечность своих детей. Задача народного учителя — сделать так, чтобы важнейшей духовной потребностью каждого воспитанника была потребность в другом человеке. Школой сердечности была, есть и всегда будет семья.

Наш педагогический коллектив видит исключительно важную задачу в том, чтобы в каждом детском сердце воспитывать тонкость, эмоциональную чуткость, впечатлительность. Я глубоко убежден, что воспитание этих тончайших движений сердца — именно в годы детства и отрочества — чрезвычайно необходимое дело.

Все более ясна закономерность: чем богаче и полнее удовлетворяются материальные и культурные потребности членов нашего общества, тем тоньше должна быть человеческая натура, тем острее она воспринимает мир, душевные состояния других людей. То обстоятельство, что культура отношений между людьми, к сожалению, пока что отстает от роста материальных и духовных благ, создаваемых людьми для людей, является еще источником многих бед и несчастий. Построен, например, прекрасный Дворец культуры, на сцене поют артисты, а в фойе трое юнцов распивают поллитровку. Открыт новый детский театр, пионеры идут под руководством вожатых и учителей смотреть новую пьесу и для развлечения стреляют в артистов из рогаток. В этих фактах раскрывается грубость, невоспитанность, возмутительное бескультурье эмоциональной сферы человеческих отношений.

Детство должно стать школой воспитания эмоциональной культуры. Все, что делает, видит и слышит, о чем думает ребенок, должно облагораживать его сердце. Здесь опять надо возвратиться к могучему источнику воспитания, который наряду с учебой играет важную роль в формировании личности юного гражданина, — к труду. Я глубоко убежден в том, что важнейшее воспитательное назначение детского труда — в облагораживании сердца, воспитании эмоциональной тонкости и остроты переживаний. Народность коммунистического воспитания заключается в том, чтобы детский труд был одухотворен добрыми чувствами, очеловечен. Труд ребенка, должен быть одухотворен благородным стремлением: вырастив дерево, сняв первые плоды, принести их матери или отцу, бабушке или дедушке — принести им радость. И то, что творение радости для других является для самого ребенка огромной радостью, — это как раз и есть школа воспитания коммунистической культуры. От меня, народного учителя, зависит в этом воспитании очень многое. Ребенку трудно сосредоточить свои волевые силы на длительном труде: интерес к труду в его сознании легко может и угаснуть. Я вместе с его семьей постоянно должен поддерживать в детском сердце огонек одухотворенности трудом. И чем дольше горит этот огонек, тем больше хочется ребенку трудиться для счастья родных. Так рождается потребность в человеке. Для меня приходит праздник в тот осенний день, когда после трех-четырех лет видны результаты, ребенок снимает плоды яблони, виноградные грозди и несет их родным, да и не только им. В этих скромных плодах очеловечены благородные душевные порывы.

Говорить о любви к человечеству легче, чем помочь в беде одному человеку, чем доставить радость родному, близкому. Эта простая и мудрая истина очень дорога нам, народным учителям. Больше, чем кому бы то ни было, нам видна страшная опасность звонкой фразы, демагогической болтовни, пустопорожних обещаний в устах детей и юношества. Слушаем мы складные приветствия пионеров и даже октябрят на различных торжественных собраниях и совещаниях (в одном месте умудрились вывести пионеров для поздравления слета кооператоров-заготовителей; дети в своем приветствии пообещали собрать как можно больше макулатуры и битого стекла). Звенят красивые слова, но для детей они пусты, потому что составлены и придуманы взрослыми, детской душой или не поняты, или же еще не пережиты, не прочувствованы. Взрослый лицемер опасен, лицемер-ребенок страшен, — он наше создание, мы искалечили его душу, приучили пользоваться дорогими, высокими словами, как разменной монетой

Не делайте этого, товарищи! Не вкладывайте в детские уста таких слов, для которых нет еще реальной основы в юном сердце — переживаний, выросших из живых человеческих отношений.

Слово — могучее средство воздействия на человеческую душу, слово в устах опытного педагога ничем не заменимая сила. Умение воспитывать словом было и — пока еще, к сожалению,— остается ахиллесовой пятой теории и практики нашего воспитания. Слабость многих, очень многих учителей в том, что слова воспитателя не доходят до тех, к кому они обращены.

Подлинно народный учитель — человек, умеющий глаголом жечь сердца людей. Есть у нас на Украине прекрасный мастер — учитель математики Иван Гурьевич Ткаченко, директор Богдановской средней школы, Знаменского района, Кировоградской области, заслуженный учитель школы. Больше тридцати лет отдал он любимому делу. Послушайте, как он говорит со своими питомцами, и вы почувствуете, что значит воспитание словом. Кажется, что каждое слово, с которым он обращается к детям, настроено на ту же волну, что и сокровенные струны детской души. Он знает, какую реакцию вызовет в детских сердцах каждое его слово, и пробуждает словом как раз те чувства, которые надо пробудить в данный момент. Это владение словом идет от большой внутренней культуры, от знания души детей, от жизненной мудрости, от морального права учить и поучать. Для педагога имеет исключительно большое значение моральное право учить. Если он не обладает этим правом, дети не признают в нем наставника, его моральные сентенции встречаются с иронией. Легче всего судить об отсутствии этого права в тех случаях, когда поступки, поведение учителя вступают в противоречие с теми истинами, которые он стремится внушить своим питомцам. Но еще сложнее обстоит дело с моральным правом учить и воспитывать, когда учитель вообще не любит детей, не знает их внутреннего духовного мира, забывает, что он сам был ребенком. Или останавливается в своем духовном росте, перестает учиться и пополнять знания, не замечает той черты, за которой ему уже нечему учить: он опустошен, он выдохся.

Коммунистическая культура предполагает богатство, многогранность духовных запросов, интересов, потребностей каждого члена общества. У учителя две важнейшие задачи: во-первых, дать ученикам определенный запас знаний, во-вторых, научить своих питомцев постоянно, всю жизнь пополнять и обогащать знания, научить самостоятельно пользоваться ценностями из сокровищницы человеческой культуры. Если осуществление первой задачи стало предметом постоянного внимания школы и общественности, то ко второй мало кто относится по-серьезному. А ведь именно от ее осуществления в огромной степени зависит будущее развитие личности, богатство отношений между людьми.

Наука в наши дни развивается столь бурными темпами, знания внедряются в производственную деятельность людей настолько быстро, что школа, какой бы дальновидной она ни была, не может дать запаса знаний, которого хватило бы на тридцать, а то и на сорок лет активной жизни ее воспитанника. Логика развития науки, производства, культуры такова, что если человек будет пользоваться только школьным багажом знаний, то уже лет через 5 — 6 после окончания школы он окажется недоучкой.

Что же делать? Неужели через каждые 5—10 лет переучивать всех, окончивших среднюю школу? Характер школьного образования и воспитания в обществе, строящем коммунизм, противоречит такому выводу. Главная его цель в том, чтобы у человека, окончившего среднюю школу, на всю жизнь сохранилась жажда знаний, чтобы чтение стало одним из важнейших его духовных интересов.

Педагоги, родители, социологи — вся общественность нашей страны обеспокоена тем, что молодежь не знает, куда девать свободное время. Это одна из главных причин пьянства, хулиганства и других отрицательных явлений, которые встречаются среди молодежи. Вносятся предложения — открыть побольше молодежных кафе, танцевальных площадок. Есть и другие: принять закон против алкоголизма и вообще регулировать потребление спиртных напитков.

Не отрицая всего этого, хочу подчеркнуть, что никакие законы, пусть они будут самые строгие и беспощадные, никакие ограничения и запреты не помогут, если не будет тонкой, умелой, кропотливой воспитательной работы. Надо воспитывать у юных граждан страны страстную, горячую увлеченность духовными интересами. У меня есть данные об использовании свободного времени тысячами молодых рабочих (от 20 до 35 лет). Оказывается, что только 14 процентов свободного времени у них идет на чтение, остальное — на самые разнообразные развлечения часто с единственной целью «убить время». Значит, школа не воспитала у своих питомцев отношения к свободному времени как к бесценному богатству.

Может показаться парадоксальным, но это действительно так: одной из самых опасных болезней многих школ является бескнижность, книга не вошла в жизнь учеников, не стала их повседневной духовной потребностью. Книг на библиотечных полках, может быть, и много, но они как спящие великаны. Удивительно, что во многих школах есть и мастерские, и рабочие комнаты, и кабинеты технических средств обучения, но нет главного — комнаты для чтения, комнаты книги. Я убежден, что такая комната должна быть одним из ярких очагов духовной жизни юношества. Самая важная образовательная и воспитательная задача школы в том, чтобы юноши и девушки находили высшее наслаждение в чтении, чтобы уже в годы отрочества у каждого начала создаваться личная библиотека, чтобы эта библиотека передавалась из поколения в поколение, была фамильной гордостью. Жизнь убеждает, что, если у молодого человека воспитана страсть к чтению, он не будет в свободное время изнывать от безделья и искать дешевых развлечений и удовольствий. Не кто-то должен удовлетворять духовные потребности человека, а он сам должен быть творцом своей духовной жизни.

Книга, личная библиотека — это воздух и для народного учителя. Без книги, без страсти к чтению нет учителя. Чтение — это источник мысли и творчества педагога, это сама жизнь. Все педагогические системы рушатся, если нет потребности в книге.

Радостно видеть, что твои ученики везде — и рядом с тобой, в школе, и в больнице, и в колхозном производстве. Десять наших выпускников после окончания вуза стали учителями в нашей же школе, среди них опытные мастера педагогического труда А. А. Филиппов, В. А. Скочко, Е. М. Жаленко, М. Н. Верховинина. Три врача в местной больнице — А. Т. Ирклит, Н. 3. Демченко, Л. И. Хоменко — воспитанники нашей школы. Главный агроном нашего колхоза имени Коминтерна В. М. Щербина, главный инженер районного сельскохозяйственного управления А. Ф. Макаренко, бригадир тракторной бригады колхоза — бригады, завоевавшей почетное звание коллектива коммунистического труда, — А. М. Щербина — выпускники нашей школы.

Радостно видеть, как вырос культурный уровень села. И в этом росте частица нашего труда. С 1949 по 1965 год получили среднее образование 611 наших сельчан, из них получили затем высшее образование 242 человека; сейчас учатся в вузах 143 человека. Наше село, в котором проживает менее 6 тысяч жителей, дало стране 84 инженера, 41 врача, 38 агрономов, 49 педагогов, 30 специалистов других квалификаций. Сравните эти цифры с дореволюционным временем; за 50 лет (с 1867 по 1917 год) получили среднее образование 7 наших односельчан, высшее — один.

Радостно видеть, что из отдельных семей вышло по нескольку специалистов с высшим образованием. Вот семья рабочего пункта «Заготзерно» Антона Петровича Шевченко. Четыре его сына, окончившие нашу школу, а потом вузы, — Геннадий, Станислав, Виктор и Александр — стали инженерами. У колхозника Александра Ивановича Лукьяненко дочь Надежда — врач, дочь Людмила и сын Владимир — инженеры. Таких семей я мог бы насчитать не один десяток. Для нас, народных учителей, коммунистическое строительство не абстрактное понятие. Это живые люди, которых мы растим, воспитываем, провожаем в жизнь.

Мы свято храним лучшие традиции народного учителя-просветителя. В домах колхозников по вечерам собираются люди, главным образом зрелого возраста и престарелые; мы, учителя, рассказываем им о достижениях современной науки, читаем художественную литературу. Это стало и для нас и для колхозников духовной потребностью.

Мы несем в народ свет знаний, науки. Народ — живой, вечный источник педагогической мудрости. Если бы у нас не было этого постоянного духовного общения с людьми, мы не могли бы успешно учить и воспитывать молодое поколение.