Сухомлинский В.А. Педагогика сердца

«В 1966 году я окончил педагогический институт. Но учительствовать пришлось недолго, потому что избрали первым секретарем комсомольского райкома. Помню тогда, поздравляя меня, товарищ из обкома сказал: "Ты педагог, а комсомольская работа - почти то же самое, что и работа в школе: главное - воспитание человека".

И вот я уже пять месяцев секретарь. Район у нас сельский. Почти семьдесят процентов комсомольцев - школьники. Много трудностей. Иной раз сидишь на собрании или беседуешь с юношей или девушкой и видишь: совершенно безразлично им, что обсуждается, как решается...

Как-то на одном собрании в школьной организации решили проверить комсомольские билеты. Почти ни у кого их не оказалось - дома оставили. Перенесли собрание на второй день. Две девушки все равно пришли без билетов. Почему? Матери дома нет, отвечают. Оказывается, их матери хранят билеты дочерей под замком, боятся, чтобы не потеряли.

Как преодолеть равнодушие? Посоветуйте, пожалуйста, как старый педагог, вы столько лет работали с молодежью, знаете ее. Михаил Ч.»

Вот какое письмо я получил. А как отвечать? Выложил на стол записные книжки - свое самое заветное - и перечитывал их несколько дней. Проносились передо мной годы и десятилетия, проходили сотни моих питомцев - ведь работаю я в сельской школе уже тридцать третий год.

Непросто дать ответ на ваши вопросы, Михаил. Комсомольская, молодежная педагогика,- это не педагогика урока, а педагогика души и сердца, мысли и убеждения. Неимоверно сложная вещь!

Вспоминаю историю Ленинского комсомола. Что вело нас, полуголодных и плохо одетых, на тяжелый смертный бой с полчищами интервентов; что давало силы выдержать штурмовые, бессонные ночи первых пятилеток? Только выстраданные, сросшиеся с нами мысли и мечты о самом справедливом, прекрасном, разумном, человечном строе, который мы поднимали на своих плечах.

Мудрость и мастерство комсомольской педагогики, на мой взгляд, как раз и заключается в том, чтобы перед каждым открывать мир будущий и не только общий, но и личный: каждого мальчишки, каждой девчонки. Не всем им суждено полететь в космос, двадцатидвухлетними защищать докторские диссертации, расшифровывать письмена, над которыми безуспешно бились ученые триста лет, или, скажем, выступать в Большом театре. Но всякий, наверное, может найти себе дорогу, путеводной звездой на которой будет не только добыча хлеба насущного, но и нечто от трудных мук творчества над докторской диссертацией, от большого чувства жизни в огромном нашем мире, который замечательный русский писатель Андрей Платонов назвал «прекрасным и яростным».

Надо, наверное, уметь хоть на один шаг опережать все, что делается вокруг. Труд, который предстоял моим ребятам на выделенном в колхозе участке, тысячи раз делался нашими отцами, дедами. Надо посеять и вырастить гектар пшеницы. Исстари даже в самый удачный год дает она здесь не больше тридцати пяти, ну сорока центнеров, а в среднем так шестнадцать. А мы решили: попробуем семьдесят, и обычный труд стал необычным. И не только по своему характеру: многое приходится делать не так, как на больших полях. А прежде всего потому, что сама борьба сделала нас единомышленниками. Мы заставили пшеницу куститься, и мощные растения с тяжелым колосом радовали. А сборка стала просто праздником, оказалось семьдесят с лишком!

Общая наша радость потянула ребят друг к другу, и все собрались вечером в школу, хотя никто их и не созывал. Нам хотелось быть вместе. Хотелось мечтать о том времени, когда на полях наших будут собирать по восемьдесят, даже по девяносто центнеров пшеницы...

Мы заглядывали в будущее. Но заметьте, Михаил, не часто употребляли, высокие слова. К ним надо относиться бережно. А то ведь как бывает? Надо, скажем, выполоть бурьян или поработать день под палящим солнцем, и воспитатель сразу же напоминает, в каких условиях работал Павка Корчагин, заготавливая дрова, какие трудности и лишения переносили строители Братска. Нет, так нельзя, иначе святое обернется холодными штампами, и на сердце, на юную душу уже не будет действовать ничего.

Второй мой совет вытекает из первого и связан с ним. Каждая истина в нашей педагогике должна быть тесно связана с десятками других, и если в одном каком-нибудь уголке юношеского сердца воцарится пустота, то она угрожает всему сердцу. Речь идет о святынях юношества.

Патриотом и гражданином может стать только человек с чутким и мужественным сердцем. Меня удивляет, что, говоря о коллективе и коллективизме, упоминают все: и организационные зависимости, и руководство, и подчинение, и дисциплину. А о воспитании чувств, о сердечности и душевности почти никто не говорит. Но ведь ни о каком коллективе не может быть и речи, если в нем будут люди с каменным сердцем. А патриотизм - это, образно говоря, сплав чувств и мысли. Понятие Родина постигается ведь не только и не столько разумом, сколько сердцем. И начинается это, по-моему, с того, что в окружающем мире кто-то становится для человека безмерно дорогим, кому-то готов ты отдать все силы своей души. Патриотизм начинается с любви к человеку.

Никакие добродетели не найдут места в сердце, жестоком к собственной матери. На чертополохе не расцветет цветок розы. Постигнем же, мой юный друг, азбучную истину педагогики: человек должен любить людей и тонко чувствовать рядом с собой человека с его радостями и тревогами. И пусть это начинается с матери. Подумайте, сколько проводится всевозможных субботников и воскресников, недельников и месячников, рейдов и походов. Все это надо. Но найдите хоть одну организацию, где бы секретарь спросил у комсомольцев: «Что вы сделали, товарищи, для своей матери?»

Я говорю мальчикам и девочкам: «Сегодня у вас торжественный день. Вы получили комсомольский билет. Поделитесь своей радостью с матерями. Пойдите сейчас все домой, посадите каждый на самом почетном месте Яблоню Матери. Вот каждому из вас саженец - берите. Это необычайный сорт: прозрачно-розовое яблоко будет отражать в себе и нежную зарю, и багровый закат перед ветреным днем. Так и назовем этот сорт «материнское». Будем лелеять эти деревца и беречь, а как созреет яблоко - отнесем его матери».

Я считал бы комсомольское воспитание лишенным сердцевины, лишенным одного из главных, столбовых корней, если бы не воспитание человечности. Тот ясный июльский вечер, когда мой юный друг снимает с Яблони Матери созревшие плоды, радостная для меня минута восхождения на одну из вершин педагогической мудрости.

И еще, мне кажется, об одном надо сказать. Есть у нас в школе комната, которую мы называем Комнатой Мысли. Здесь всегда тишина. В шкафах книги. Чтобы ни один подросток не прошел мимо комнаты - в этом вижу я одну из важнейших задач воспитателя юношества.

Я не представляю себе комсомольской педагогики без того, чтобы Коля Архипов и Люба Шеремет, Ваня Горбенко и Галя Михайленко, Зина Голик и Шура Черненко не просидели ночь и не встретили рассвет над книгой о Марксе, Ленине, Николае Кибальчиче, Сергее Лазо, Феликсе Дзержинском, очарованные, полные глубоко личных, индивидуальных раздумий: кто я, какой я, как я жил до сих пор и как буду жить.

Можно услышать споры: когда начинается ранняя юность - в четырнадцать или шестнадцать? В последнее время ученых беспокоит ускорение физического развития юношей и девушек и в то же время отставание развития социального, духовной нравственного. Социальная, духовная незрелость некоторой части молодых комсомольцев становится препятствием в их воспитании. Как же преодолеть это препятствие?

С малых лет человек должен познавать радость творчества для людей. Юность не мыслима без радости. Но духовная зрелость, духовное возмужание подростка, юноши зависят от того, в чем источник этой радости. Если это лишь радость потребления,- он до двадцати лет будет ребенком. Сколько такого, к сожалению, бывает... Возмужание приносит другая радость - радость от мысли, что я что-то своим трудом дал людям. Это - важнейший источник морального богатства.

Когда моим юным друзьям было по десять лет, мы решили создать Виноградник для Людей. Перед нами - выжженный палящим солнцем, безжизненный склон. И вот мы трудимся: очищаем поле от сорняков, готовим к продольной вспашке. Роем сотни ям, носим в каждую перегной.

С тех пор прошли годы, а забота о винограднике стала для каждого из нас чем-то родным и настоящим. Заботой, которая проста, естественна и в то же время этой своей естественностью значительна. Постепенно мы накрепко приросли к земле, глаза наши обрели гражданское видение мира. В нем нет больше ничего, что касалось бы нас лично. Как-то Коля Архипов и Шура Черненко пришли ко мне вечером и, тревожась, рассказали, что нашли странный степной уголок; в балке растет несколько старых усыхающих вишен, а кругом - бурьян. «Какой-то заброшенный мир,- говорили тогда мальчики.- А один старик сказал, что когда-то там был прекрасный помещичий сад и росли даже грецкие орехи. Почему же земля пропадает?»

Я слушал мальчиков и радовался: «заботы и тревоги входят в ваши сердца, юные друзья,- как это прекрасно». На следующий день на заре, мы, как на крыльях, полетели к «затерянному миру» и решили вырастить там Уголок Красоты для Людей. Не скрою, у меня затаилась тревога: по силам ли? Но мои ученики выкорчевали пни, посадили орешник, сирень, рябины. И уже в первую весну Уголок Красоты зеленел. Три года мы поливали деревья, и они поднялись над степью упругой зеленой стеной. И туда стали приходить на отдых колхозницы - весной и летом они работали неподалеку на свекловичной плантации.

Или такая история. Был у нас Комитет Защиты Природы. Пошли однажды Юра Шарко, Федя Рощенко и Ваня Горбенко по берегу широко разлившихся озер - посмотреть, нет ли рыболовов-браконьеров, и заметили в камышах тщательно укрытую лодку, приготовленную к ночной охоте: на дне ее лежала взрывчатка. Они заменили ее увесистыми булыжниками и глиной. Да еще и лавки в лодке смазали дегтем и смолой. Легко представить, в каком положении оказались незадачливые рыболовы.

Обо всем этом ребята чистосердечно рассказали мне в ту же ночь. И я не мог отругать их. Конечно, может быть, с точки зрения холодного рассудка, ребята и не правильно сделали. Но не скажешь же им, что надо было тихонько прийти в село, сообщить в сельский Совет или мне,- а уж мы, взрослые, направили бы дело в суд. Я вылил бы ушат воды на костер гражданских чувств, и он бы угас. Нет, не всегда можно связывать благородные юношеские порывы путами логических умозаключений. Все это придет со временем: зрелая мудрость, рассудочность, умение семь раз отмерить и раз отрезать. Но горячий трепет возмущенного злом сердца никогда не придет, если юношество не возьмет его в зрелые годы из той тревожной, беспокойной поры, когда происходит великое открытие мира - сложное и небезболезненное познание добра и зла сердцем.

Право, не знаю, Михаил, помог ли я вам. Да я и не совсем уверен, что есть они, готовые рецепты комсомольской педагогики. Надо просто руководствоваться определенными принципами. О некоторых из них я и рассказал.

Сухомлинский В.А. Педагогика сердца// Комсомольская правда. - 1967. - №14.