Произведения для чтения детям дошкольного возраста о ВОВ.
консультация (старшая группа)

Сергей Алексеев

Брестская крепость стоит на границе. Атаковали ее фашисты в первый же день войны.

Не смогли фашисты взять Брестскую крепость штурмом. Обошли ее слева, справа. Осталась она у врагов в тылу.

Наступают фашисты. Бои идут под Минском, под Ригой, под Львовом, под Луцком. А там, в тылу у фашистов, не сдается, сражается Брестская крепость.

Трудно героям. Плохо с боеприпасами, плохо с едой, особенно плохо с водой у защитников крепости.

Кругом вода – река Буг, река Муховец, рукава, протоки. Кругом вода, но в крепости нет воды. Под обстрелом вода. Глоток воды здесь дороже жизни.

– Воды!

– Воды!

– Воды! – несется над крепостью.

Нашелся смельчак, помчался к реке. Помчался и сразу рухнул. Сразили враги солдата. Прошло время, еще один отважный вперед рванулся. И он погиб. Третий сменил второго. Не стало в живых и третьего.

От этого места недалеко лежал пулеметчик. Строчил, строчил пулемет, и вдруг оборвалась очередь. Перегрелся в бою пулемет. И пулемету нужна вода.

Посмотрел пулеметчик – испарилась от жаркого боя вода, опустел пулеметный кожух. Глянул туда, где Буг, где протоки. Посмотрел налево, направо.

– Эх, была не была.

Пополз он к воде. Полз по пластунски, змейкой к земле прижимался. Все ближе к воде он, ближе. Вот рядом совсем у берега. Схватил пулеметчик каску. Зачерпнул, словно ведром, воду. Снова змейкой назад ползет. Все ближе к своим, ближе. Вот рядом совсем. Подхватили его друзья.

– Водицу принес! Герой!

Смотрят солдаты на каску, на воду. От жажды в глазах мутится. Не знают они, что воду для пулемета принес пулеметчик. Ждут, а вдруг угостит их сейчас солдат – по глотку хотя бы.

Посмотрел на бойцов пулеметчик, на иссохшие губы, на жар в глазах.

– Подходи, – произнес пулеметчик.

Шагнули бойцы вперед, да вдруг…

– Братцы, ее бы не нам, а раненым, – раздался чей то голос.

Остановились бойцы.

– Конечно, раненым!

– Верно, тащи в подвал!

Отрядили солдаты бойца в подвал. Принес он воду в подвал, где лежали раненые.

– Братцы, – сказал, – водица…

Повернулись на голос головы. Побежала по лицам радость. Взял боец кружку, осторожно налил на донышко, смотрит, кому бы дать. Видит, солдат в бинтах весь, в крови солдат.

– Получай, – протянул он солдату кружку.

Потянулся было солдат к воде. Взял уже кружку, да вдруг:

– Нет, не мне, – произнес солдат. – Не мне. Детям тащи, родимый.

– Детям! Детям! – послышались голоса.

Понес боец воду детям. А надо сказать, что в Брестской крепости вместе со взрослыми бойцами находились и женщины и дети – жены и дети военнослужащих.

Спустился солдат в подвал, где были дети.

– А ну, подходи, – обратился боец к ребятам. – Подходи, становись, – и, словно фокусник, из за спины вынимает каску.

Смотрят ребята – в каске вода.

– Вода!

Бросились дети к воде, к солдату.

Взял боец кружку, осторожно налил на донышко. Смотрит, кому бы дать. Видит, рядом малыш с горошину.

– На, – протянул малышу.

Посмотрел малыш на бойца, на воду.

– Папке, – сказал малыш. – Он там, он стреляет.

– Да пей же, пей, – улыбнулся боец.

– Нет, – покачал головой мальчонка. – Папке. – Так и не выпил глотка воды.

И другие за ним отказались.

Вернулся боец к своим. Рассказал про детей, про раненых. Отдал он каску с водой пулеметчику.

Посмотрел пулеметчик на воду, затем на солдат, на бойцов, на друзей. Взял он каску, залил в металлический кожух воду. Ожил, заработал, застрочил пулемет.

Прикрыл пулеметчик бойцов огнем. Снова нашлись смельчаки. К Бугу, смерти навстречу, поползли. Вернулись с водой герои. Напоили детей и раненых.

Отважно сражались защитники Брестской крепости. Но становилось их все меньше и меньше. Бомбили их с неба. Из пушек стреляли прямой наводкой. Из огнеметов.

Ждут фашисты – вот вот, и запросят пощады люди. Вот вот, и появится белый флаг.

Ждали, ждали – не виден флаг. Пощады никто не просит.

Тридцать два дня не умолкали бои за крепость «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!» – написал на стене штыком один из последних ее защитников.

Это были слова прощанья. Но это была и клятва. Сдержали солдаты клятву. Не сдались они врагу.

Поклонилась за это страна героям. И ты на минуту замри, читатель. И ты низко поклонись героям.

А. Гайдар « Сказка о Мальчише-Кибальчише»

В те дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране война, жил да был Мальчиш-Кибальчиш.

В ту пору далеко прогнала Красная Армия белые войска проклятых буржуинов, и тихо стало на тех широких полях, на зеленых лугах, где рожь росла, где гречиха цвела, где среди густых садов да вишневых кустов стоял домишко, в котором жил Мальчиш, по прозванию Кибальчиш, да отец Мальчиша, да старший брат Мальчиша, а матери у них не было.

Отец работает — сено косит. Брат работает — сено возит. Да и сам Мальчиш то отцу, то брату помогает или просто с другими мальчишами прыгает да балуется.

Хорошо! Не визжат пули, не грохают снаряды, не горят деревни. Не надо от пуль на пол ложиться, не надо от снарядов в погреба прятаться, не надо от пожаров в лес бежать. Нечего буржуинов бояться. Некому в пояс кланяться. Живи и работай — хорошая жизнь!

Вот однажды — дело к вечеру — вышел Мальчиш-Кибальчиш на крыльцо. Смотрит он — небо ясное, ветер теплый, солнце к ночи за Черные Горы садится. И все бы хорошо, да что-то нехорошо. Слышится Мальчишу, будто то ли что-то гремит, то ли что-то стучит. Чудится Мальчишу, будто пахнет ветер не цветами с садов, не медом с лугов, а пахнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли порохом с разрывов. Сказал он отцу, а отец усталый пришел.

— Что ты? — говорит он Мальчишу. — Это дальние грозы гремят за Черными Горами. Это пастухи дымят кострами за Синей Рекой, стада пасут да ужин варят. Иди, Мальчиш, и спи спокойно.

Ушел Мальчиш. Лег спать. Но не спится ему — ну, никак не засыпается.

Вдруг слышит он на улице топот, у окошка — стук. Глянул Мальчиш-Кибальчиш в окно, и видит: стоит у окна всадник. Конь — вороной, сабля — светлая, папаха — серая, а звезда — красная.

— Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Пришла беда, откуда не ждали. Напал на нас из-за Черных Гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули, опять уже рвутся снаряды. Бьются с буржуинами наши отряды, и мчатся гонцы звать на помощь далекую Красную Армию.

Так сказал эти тревожные слова краснозвездный всадник и умчался прочь. А отец Мальчиша подошел к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел патронташ.

— Что ж, — говорит старшему сыну, — я рожь густо сеял — видно, убирать тебе много придется. Что ж, — говорит он Мальчишу, — я жизнь круто прожил, и пожить за меня спокойно, видно, тебе, Мальчиш, придется.

Так сказал он, крепко поцеловал Мальчиша и ушел. А много ему расцеловываться некогда было, потому что теперь уже всем и видно и слышно было, как гудят за лугами взрывы и горят за горами зори от зарева дымных пожаров…

— Ну вот… День проходит, два проходит. Выйдет Мальчиш на крыльцо: нет… не видать Красной Армии. Залезет Мальчиш на крышу. Весь день с крыши не слезает. Нет, не видать. Лег он к ночи спать. Вдруг слышит он на улице топот, у окошка — стук. Выглянул Мальчиш: стоит у окна тот же всадник. Только конь худой да усталый, только сабля погнутая, темная, только папаха простреленная, звезда разрубленная, а голова повязанная.

— Эй, вставайте! — крикнул всадник. — Было полбеды, а теперь кругом беда. Много буржуинов, да мало наших. В поле пули тучами, по отрядам снаряды тысячами. Эй, вставайте, давайте подмогу!

Встал тогда старший брат, сказал Мальчишу:

— Прощай, Мальчиш… Остаешься ты один… Щи в котле, каравай на столе, вода в ключах, а голова на плечах… Живи, как сумеешь, а меня не дожидайся.

День проходит, два проходит. Сидит Мальчиш у трубы на крыше, и видит Мальчиш, что скачет издалека незнакомый всадник.

Доскакал всадник до Мальчиша, спрыгнул с коня и говорит:

— Дай мне, хороший Мальчиш, воды напиться. Я три дня не пил, три ночи не спал, три коня загнал. Узнала Красная Армия про нашу беду. Затрубили трубачи во все сигнальные трубы. Забили барабанщики во все громкие барабаны. Развернули знаменосцы все боевые знамена. Мчится и скачет на помощь вся Красная Армия. Только бы нам, Мальчиш, до завтрашней ночи продержаться.

Слез Мальчиш с крыши, принес напиться. Напился гонец и поскакал дальше.

Вот приходит вечер, и лег Мальчиш спать. Но не спится Мальчишу — ну, какой тут сон?

Вдруг он слышит на улице шаги, у окошка — шорох. Глянул Мальчиш и видит: стоит у окна все тот же человек. Тот, да не тот: и коня нет — пропал конь, и сабли нет — сломалась сабля, и папахи нет — слетела папаха, да и сам-то стоит — шатается.

— Эй, вставайте! — закричал он в последний раз. — И снаряды есть, да стрелки побиты. И винтовки есть, да бойцов мало. И помощь близка, да силы нету. Эй, вставайте, кто еще остался! Только бы нам ночь простоять да день продержаться.

Глянул Мальчиш-Кибальчиш на улицу: пустая улица. Не хлопают ставни, не скрипят ворота — некому вставать. И отцы ушли, и братья ушли — никого не осталось.

Только видит Мальчиш, что вышел из ворот один старый дед во сто лет. Хотел дед винтовку поднять, да такой он старый, что не поднимет. Хотел дед саблю нацепить, да такой он слабый, что не нацепит. Сел тогда дед на завалинку, опустил голову и заплакал…

—Сел на завалинку старый дед, опустил голову и заплакал.

Больно тогда Мальчишу стало. Выскочил тогда Мальчиш-Кибальчиш на улицу и громко-громко крикнул:

— Эй же, вы, мальчиши, мальчиши-малыши! Или нам, мальчишам, только в палки играть да в скакалки скакать? И отцы ушли, и братья ушли. Или нам, мальчишам, сидеть дожидаться, чтоб буржуины пришли и забрали нас в свое проклятое буржуинство?

Как услышали такие слова мальчиши-малыши, как заорут они на все голоса! Кто в дверь выбегает, кто в окно вылезает, кто через плетень скачет.

Все хотят идти на подмогу. Лишь один Мальчиш-Плохиш захотел идти в буржуинство. Но такой был хитрый этот Плохиш, что никому ничего не сказал, а подтянул штаны и помчался вместе со всеми, как будто бы на подмогу.

Бьются мальчиши от темной ночи до светлой зари. Лишь один Плохиш не бьется, а все ходит да высматривает, как бы это буржуинам помочь. И видит Плохиш, что лежит за горкой громада ящиков, а спрятаны в тех ящиках черные бомбы, белые снаряды да желтые патроны. «Эге, — подумал Плохиш, — вот это мне и нужно».

А в это время спрашивает Главный Буржуин у своих буржуинов:

— Ну что, буржуины, добились вы победы?

— Нет, Главный Буржуин, — отвечают буржуины, — мы отцов и братьев разбили, и совсем была наша победа, да примчался к ним на подмогу Мальчиш-Кибальчиш, и никак мы с ним все еще не справимся.

Очень удивился и рассердился тогда Главный Буржуин, и закричал он грозным голосом:

— Может ли быть, чтобы не справились с Мальчишем? Ах вы, негодные трусищи-буржуищи! Как это вы не можете разбить такого маловатого? Скачите же скорей и не возвращайтесь без победы.

Вот сидят буржуины и думают: что же это такое им сделать? Вдруг видят: вылезает из-за кустов Мальчиш-Плохиш и прямо к ним.

— Радуйтесь! — кричит он им. — Это все я, Плохиш, сделал. Я дров нарубил, я сена натащил, и зажег я все ящики с черными бомбами, с белыми снарядами да с желтыми патронами. То-то сейчас грохнет!

Обрадовались тогда буржуины, записали поскорее Мальчиша-Плохиша в свое буржуинство и дали ему целую бочку варенья да целую корзину печенья.

Сидит Мальчиш-Плохиш, жрет и радуется.

Вдруг как взорвались зажженные ящики! И так грохнуло, будто бы тысячи громов в одном месте ударили и тысячи молний из одной тучи сверкнули.

— Измена! — крикнул Мальчиш-Кибальчиш.

— Измена! — крикнули все его верные мальчиши.

Но тут из-за дыма и огня налетела буржуинская сила, и схватила, и скрутила она Мальчиша-Кибальчиша.

Заковали Мальчиша в тяжелые цепи. Посадили Мальчиша в каменную башню. И помчались спрашивать: что же с пленным Мальчишем прикажет теперь Главный Буржуин делать?

Долго думал Главный Буржуин, а потом придумал и сказал:

— Мы погубим этого Мальчиша. Но пусть он сначала расскажет нам всю их Военную Тайну. Вы идите, буржуины, и спросите у него:

— Отчего, Мальчиш, бились с Красной Армией Сорок Царей да Сорок Королей, бились, бились, да только сами разбились?

— Отчего, Мальчиш, и все тюрьмы полны, и все каторги забиты, и все жандармы на углах, и все войска на ногах, а нет нам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь?

— Отчего, Мальчиш, проклятый Кибальчиш, и в моем Высоком Буржуинстве, и в другом — Равнинном Королевстве, и в третьем — Снежном Царстве, и в четвертом — Знойном Государстве в тот же день в раннюю весну и в тот же день в позднюю осень на разных языках, но те же песни поют, в разных руках, но те же знамена несут, те же речи говорят, то же думают и то же делают?

Вы спросите, буржуины:

— Нет ли, Мальчиш, у Красной Армии военного секрета? Пусть он расскажет секрет.

— Нет ли у наших рабочих чужой помощи? И пусть он расскажет, откуда помощь.

— Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны, по которому как у вас кликнут, так у нас откликаются, как у вас запоют, так у нас подхватывают, что у вас скажут, над тем у нас задумаются?

Ушли буржуины, да скоро назад вернулись:

— Нет, Главный Буржуин, не открыл нам Мальчиш-Кибальчиш Военной Тайны. Рассмеялся он нам в лицо.

— Есть, — говорит он, — и могучий секрет у крепкой Красной Армии. И когда б вы ни напали, не будет вам победы.

— Есть, — говорит, — и неисчислимая помощь, и сколько бы вы в тюрьмы ни кидали, все равно не перекидаете, и не будет вам покоя ни в светлый день, ни в темную ночь.

— Есть, — говорит, — и глубокие тайные ходы. Но сколько бы вы ни искали, все равно не найдете. А и нашли бы, так не завалите, не заложите, не засыплете. А больше я вам, буржуинам, ничего не скажу, а самим вам, проклятым, и ввек не догадаться.

Нахмурился тогда Главный Буржуин и говорит:

— Сделайте же, буржуины, этому скрытному Мальчишу-Кибальчишу самую страшную Муку, какая только есть на свете, и выпытайте от него Военную Тайну, потому что не будет нам ни житья, ни покоя без этой военной Тайны.

Ушли буржуины, а вернулись теперь они не скоро. Идут и головами покачивают.

— Нет, — говорят они, — начальник наш Главный Буржуин. Бледный стоял он, Мальчиш, но гордый, и не сказал он нам Военной Тайны, потому что такое уж у него твердое слово. А когда мы уходили, то опустился он на пол, приложил ухо к тяжелому камню холодного пола, и, ты поверишь ли, о Главный Буржуин, улыбнулся он так, что вздрогнули мы, буржуины, и страшно нам стало, что не услышал ли он, как шагает по тайным ходам наша неминучая погибель?..

— Что это за страна? — воскликнул тогда удивленный Главный Буржуин. — Что же это такая за непонятная страна, в которой даже такие малыши знают Военную Тайну и так крепко держат свое твердое слово? Торопитесь же, буржуины, и погубите этого гордого Мальчиша. Заряжайте же пушки, вынимайте сабли, раскрывайте наши буржуинские знамена, потому что слышу я, как трубят тревогу наши сигнальщики и машут флагами наши махальщики. Видно, будет у нас сейчас не легкий бой, а тяжелая битва.

И погиб Мальчиш-Кибальчиш…

— Но… видели ли вы, ребята, бурю? Вот так же, как громы, загремели боевые орудия. Так же, как молнии, засверкали огненные взрывы. Так же, как ветры, ворвались конные отряды, и так же, как тучи, пронеслись красные знамена.

Это так наступала Красная Армия.

А видели ли вы проливные грозы в сухое и знойное лето? Вот так же, как ручьи, сбегая с пыльных гор, сливались в бурливые, пенистые потоки, так же при первом грохоте войны забурлили в Горном Буржуинстве восстания, и откликнулись тысячи гневных голосов и из Равнинного Королевства, и из Снежного Царства, и из Знойного Государства.

И в страхе бежал разбитый Главный Буржуин, громко проклиная эту страну с ее удивительным народом, с ее непобедимой армией и с ее неразгаданной Военной Тайной.

А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей Реки. И поставили над могилой большой красный флаг.

Плывут пароходы — привет Мальчишу!

Пролетают летчики — привет Мальчишу!

Пробегают паровозы — привет Мальчишу!

А пройдут пионеры — салют Мальчишу!

 Баруздин А. « Шел по улице солдат»

Шел по улице солдат. С виду и не солдат совсем. Ни шинели на нем, ни
шапки с красной звездой. Рабочая телогрейка, сапоги да кепка. Просто
рабочий. Но за спиной у него винтовка со штыком. И рядом с ним такие же
рабочие с оружием и моряки с крейсера «Аврора».
Шел солдат по петроградским улицам, по набережной Невы. Шел к царскому
Зимнему дворцу. Там белые. Враги. Впереди — враги. На соседней улице —
враги, за углом каждого дома — враги. На набережной Зимней канавки — враги.
Дворец все ближе и ближе.
Отряд рабочих и моряков подходил к Зимнему дворцу. И не только этот
отряд. Со всех сторон окружали дворец красные революционные рабочие,
солдаты, матросы.
Но вот прозвучал выстрел. Один, другой, третий. Это пушки
революционного крейсера «Аврора».
— Вперед! — крикнул солдат.
Бросились люди на штурм Зимнего дворца. До глубокой ночи шел тяжелый
бой.
И вот победа! Зимний дворец взят!
А на рассвете следующего дня солдат стоял уже у дверей Смольного —
штаба революции.
В Смольном выступал Владимир Ильич Ленин.
Во дворе Смольного горели костры. Стояло холодное октябрьское утро.
Отряды революционных бойцов уходили в бой с недобитым врагом.
— Дяденька, а вы кто — белый или красный?
Перед солдатом появились два мальчишки, оба маленькие, в одинаковых
картузах и одеты кое-как.
Обиделся солдат.
— Почему же — белый? Красногвардеец я.
— А как увидишь? — сказал один мальчишка.
— И формы на вас, дяденька, нет. И красного ничего нет! — сказал
другой. — Как узнать?
— Будет и форма! Да еще с красной звездой! И ружьишко получше будет! —
пообещал солдат.
Вдруг оба мальчишки попросили:
— Нам бы в Красную гвардию записаться, а? Дяденька, запишите нас!
— Эх, чего захотели! — сказал солдат. Потом отошел немного, смягчился —
вспомнил: скоро и у него такой сынишка будет. — Малы еще! Подрастете,
запишем!

ДОМОЙ

Шел по улице солдат. Домой возвращался с долгой гражданской войны.
Шинель на солдате потертая, пулями и осколками пробитая. На голове буденовка
с большой красной звездой. Буденовка тоже пулей пробита — память о ранении
на фронте.
По заснеженной зимней улице шел солдат. А улица разбита. Столбы
перевернуты. Провода разорваны. Трамваи лежат вверх колесами. Рельсы
покорежены. Окна в домах фанерой и досками забиты. Холод. Голод.
Трудно жилось людям. Но и красному солдату нелегко в эти годы пришлось.
Враги хотели уничтожить Советскую власть. Солдату пришлось с ними воевать.
Под Псковом и Нарвой воевал красный солдат. На Севере и на Юге
сражался. На Волге и на Урале. На Дальнем Востоке и в песках Средней Азии.
Всюду наседали белые, да всюду отбивал их красный солдат. И победил!
Потому и улыбался сейчас, когда с войны шел. И еще потому, что домой
шагал. Дома жена и сынишка. Когда на гражданскую уходил, сынишке год
исполнился. А сейчас…
Пришел домой солдат, а сын и не узнал отца. Еще бы! Четыре года не был
солдат дома! Четыре года, а сыну пять!
— Ты кто? — спросил сын солдата.
— Папка я твой! Отец! — сказал солдат.
— Нет, ты кто?
— Красноармеец, — ответил солдат.
— А как ты воевал?
— Ну как, сынок, воевал? Из винтовки по врагам стрелял и из пулемета.
Конником был и на бронепоезде ездил. С моряками в бой ходил и с партизанами.
А как-то раз… Как-то раз танк мы в бою захватили английский. Так и в танке
том я ездил, против беляков воевал…
— А Буденного ты видел? — спросил сын.
— Видел, — ответил солдат. — Вместе с ним воевал. А еще вместе с
Чапаевым, Фрунзе, Блюхером…
— И с Чапаевым?
— И с Чапаевым.
Кажется, теперь признал сын отца:
— А ты счастливый, папка! — И тут же спросил: — А завтра ты что будешь
делать?
— Завтра, сынок, работать пойду, — сказал солдат. — Много дел у нас!
Все, что врагом разрушено, восстанавливать надо. Новое строить надо! И новую
жизнь!

ГРАНИЦА РЯДОМ!

Шел по улице солдат. По песчаной улице приграничного военного городка.
На груди у солдата значок — «Ворошиловский стрелок». В петлицах по два
кубика.
Шел солдат не один. Шел вместе с сыном. Большой сын — пионер,
тринадцать лет. К отцу приехал на каникулы.
Мимо проскакал отряд конников. Прошел наряд пограничников; впереди
огромная серая овчарка.
— Наш Рекс, — сказал солдат. — Молодец! Двадцать нарушителей границы на
его счету!
— Мы тоже воспитываем для пограничников служебных собак! — похвалился
сын.
— Найдется дело и для ваших воспитанников.
А вокруг цвели яблони и вишни. Пчелы и бабочки кружили над цветами. И
звонко пели птицы в садах.
— Хорошо, — сказал сын.
— Граница рядом, — сказал солдат.
На футбольном поле свободные от наряда пограничники гоняли мяч. На
кольцах и на турнике занимались.
Из леса вылетела сорока, шарахнулась в сторону от футболистов и вдруг
спокойно, как ни в чем не бывало села у колодца.
Пить сорока захотела. Опустила клюв в лужу — попила. Опять опустила —
еще попила. Потом взмахнула крыльями и обратно в лес полетела. А там, в
лесу, танки стояли и бронемашины. На опушке леса расположились артиллеристы.
Но сорока их не боялась. Видно, привыкла.
Вдали камыши, а за ними река. Неширокая, спокойная, вода на солнце
блестит. По реке и проходит граница. Этот берег наш, а другой — не наш,
чужой.
— Тихо, — сказал сын.
— Граница рядом, — опять повторил отец.
Попрощались они:
— Ну, мне пора на заставу! До вечера!
— До вечера!
Ушел солдат на заставу. Застава рядом. Рядом граница.
На берегу реки замерли в кустах пограничники. Замер солдат. Смотрит в
бинокль на камыши, на близкий чужой берег.
Граница рядом!

ДВЕ МЕДАЛИ

Шел по улице солдат. Форма на нем ладная, и сам ладный. Ни дать ни
взять — герой! Какой мальчишка случай упустит, чтоб на такого солдата не
посмотреть! Да еще с медалями! Да еще с двумя! В ту пору не часто человека с
наградами встретишь!
— А эта за что? — забегая вперед, спрашивал один мальчишка.
— Не эта, а «За отвагу», — перебил его второй. — Не знаешь!
Третий молчал, но все норовил поближе к солдату подбежать.
— Эта, — объяснял солдат, — за бои на озере Хасан. Слыхали про такие?
— Еще бы не слыхали! — закричали ребята.
В те годы все мальчишки бредили Хасаном.
— Так вот, за это, — продолжал солдат. — Японцы на нас там напали. И на
наших монгольских друзей. Ну, а мы японцев, конечно, привели в чувство.
Побили, в общем.
— А эта? — не унимались мальчишки. — «За боевые заслуги»?
— «За боевые заслуги», — подтвердил солдат. — Это за бои на Карельском
перешейке. Защищали мы славный город Ленинград.
— Здорово! — сказали ребята.
— А это разве не здорово? — спросил солдат и на мостовую глазами
показал.
Как раз в это время по улице воинская часть проходила. Шли по мостовой,
чеканя шаг, такие же ладные солдаты. На головах каски с красными звездами.
Гимнастерки перетянуты портупеями. За спиной винтовки. Сапоги блестят.
— Верно здорово! — согласились мальчишки.

ЗА РОДИНУ!

Шел по улице солдат. Июньским солнечным днем шел. Днем беспокойным,
тревожным.
Началась война, какой еще не было прежде. Война с фашистами.
Шел солдат по своей родной земле. За ним была страна — самая огромная и
великая. С ним был народ — самый сильный. Значит, победит солдат фашистов.
Победит он, советский солдат!
Победит! Но труден и долог этот путь. Под Брестом и у Москвы будет
солдат громить фашистские войска. В Сталинграде и на Кавказе, под
Ленинградом и Одессой, под Севастополем и Киевом…
— За Родину! — кричит солдат и идет в бой.
Идет в бой пехота — стрелки, автоматчики, пулеметчики, снайперы…
— За Родину!
Идут в бой артиллеристы. Бьют по врагу из минометов и легких пушек, из
тяжелых гаубиц и «катюш».
— За Родину!
Ревут моторы танков. Танкисты идут в бой на врага.
— За Родину!
По рекам и морям уходят в бой корабли: линкоры, крейсеры, миноносцы,
подводные лодки, торпедные катера и даже простые мирные суденышки — и на них
идут на врага военные моряки.
— За Родину!
Взмывают в небо самолеты — истребители, бомбардировщики, разведчики.
И даже там, куда вступили на нашу землю фашисты, слышится клич:
— За Родину!
Это идут сражаться с врагом лесные солдаты — партизаны.
Идет солдат в бой за Родину. Может, это тот солдат, что Зимний брал, в
гражданскую войну страну свою отстоял, родную землю на Хасане защищал…
Может, и не тот. Или сын его, который тоже стал солдатом.
И деды, и отцы, и матери, и сыновья, и внуки шли теперь в бой.
— За Родину!

СЛАВА

Шел по улице солдат. Усталый и довольный. Сколько лет солдат на свете
прожил, сколько боев прошел, а такого дня еще не было в его жизни, чтоб
первомайский праздник в Берлине встречать. И вот Первое мая в Берлине!
Победил солдат фашистов. Победителем пришел в Берлин!
Шел по улицам Берлина солдат.
— Слава советскому солдату! — говорили жители Берлина.
А когда ушел солдат из далекого города домой, поставили ему памятник. С
девочкой на плече, с мечом в руке. Чтоб всегда помнили люди, кто спас землю
от фашистов.
Где только нет таких памятников нашему солдату! В Германии и Польше, в
Румынии и Венгрии, в Болгарии и Чехословакии… Всюду, где бывал, сражался и
побеждал наш солдат.
Шел по улице солдат. Вернулся на Родину солдат. Домой вернулся. По
московской улице шел солдат на Красную площадь. У Мавзолея Ленина бросил он
на брусчатку взятые в боях фашистские знамена.
— Слава тебе, родной! — говорили москвичи.
И стали качать солдата:
— Слава! Слава! Слава!

ТОЧНО В ЦЕЛь!

Шел по улице солдат. Совсем молодой солдат, а на груди у него боевой
орден.
Откуда орден, когда солдат на войне не был? Да и не мог он быть на
войне. Война уже кончалась, а солдат еще на свет не родился.
И вот сейчас, в мирное время, получил молодой солдат боевой орден. За
что?
А было так.
Высоко в небе летел самолет. Так высоко, что с земли не увидишь, не
услышишь. Самолет не наш — чужой, из далекой страны. Приказали летчику:
незаметно пролететь над Советским Союзом и рассекретить наши военные тайны.
Где какой завод у нас стоит — сфотографировать! Где какие воинские части
расположены — сфотографировать! Где какие военные аэродромы есть —
сфотографировать!
Не виден был чужой самолет с земли, да только наши зенитчики по
приборам его обнаружили. Где летит, на какой высоте, даже марку самолета
определили точно.
— По местам! — раздалась команда.
Заняли ракетчики свои места. Направили ракету на невидимую цель.
Доложили:
— Готово!
Еще команда. Взрыв! Пошла ракета высоко в небо, оставляя за собой хвост
дыма. Минута, другая, а ракета уже цель нашла. Загорелся самолет. А летчик
на парашюте выбросился и долго еще удивлялся потом, как это его на такой
высоте обнаружили и сбили.
А зенитчикам нашим, ракетчикам, ордена дали за точное попадание. И
самому молодому солдату тоже.
Вот почему шел по улице солдат с боевым орденом.

СТРАШНЫЙ КЛАД

Шел по улице солдат. По улице большого города. Строился город. Десятки
новых домов уже заселены и обжиты. Ребята возле них играли, магазины
работали, школы. А рядом новая стройка шла. Шумели бульдозеры и экскаваторы:
готовили площадки для новых домов.
В годы войны фашисты весь город разрушили. А теперь вырос город —
новый, светлый, молодой, лучше, чем прежде был. Радовался солдат: хороший
город!
— Эй, братишка! — кто-то окликнул солдата.
Оглянулся солдат: экскаваторщик, молодой парень, который траншею для
водопровода копал, зовет.
Подбежал солдат.
— Смотри! — сказал экскаваторщик.
Посмотрел солдат в траншею, а там, чуть присыпанные землей, лежали
поржавевшие и заплесневелые мины и снаряды. Много мин и снарядов!
Это фашисты во время войны, отступая из города, оставили под землей
страшный клад — тысячи мин и снарядов. Взорвутся они, и взлетят на воздух
новые дома, школы, детские сады. Погибнут люди. Страшно!
— Не бойся! — сказал солдат экскаваторщику. — Подожди, я сейчас своих
товарищей позову. Не должно беды быть!
Позвал он своих товарищей — минеров.
Чтобы не случилось беды, переселили всех жителей в безопасное место. А
когда вокруг никого не осталось, стали солдаты осторожно на руках мины и
снаряды из земли вынимать и относить их далеко от города в чистое поле. Там
одну мину взорвали. И другую. Снаряд и еще сто таких же снарядов. И вновь в
траншею, и снова осторожно со снарядом в руках на далекое поле. Двести
десятый снаряд. Сто первая мина. Тысяча второй снаряд. Две тысячи седьмая
мина.
Один за другим взрывали солдаты снаряды. Одну за другой взрывали мины.
Наконец все взорвали. Миновала беда!
Через несколько дней вернулись жители в свои квартиры. Школы открылись.
Магазины заработали. Дети стали опять играть возле новых домов — куличи из
песка лепить и в салки гонять.
— Можете жить спокойно! — сказал солдат. — Теперь ничто вам не грозит.
Фашистский клад уничтожен!

В СТРАНЕ ДРУЗЕЙ

Шел по улице солдат. По незнакомой улице незнакомого города. Рядом с
городом горы. Сюда, в соседнюю страну, пришла беда — землетрясение.
Разрушило землетрясение целый город. Люди погибли под развалинами домов.
Многих не могли разыскать. А тем, что остались в живых, нужны новые дома.
Друзья позвали нашего солдата.
Пришел на помощь жителям города советский солдат. Развалины помог
расчистить. Людей пострадавших спасти. Новое жилье построить, дороги, мосты.
Да мало ли дел было у солдата!
Шел по улице солдат. По улице страны друзей. Он всегда спешит на помощь
к друзьям. Когда нужно. Если приходит беда.
Так бывает всегда.

НЕТ СИЛЫ СИЛЬНЕЕ!

Шел по улице солдат. Обычный солдат. Необыкновенный солдат.
Обычный, потому что он такой же, как все его товарищи — солдаты.
Гимнастерка зеленого защитного цвета. Пилотка с красной звездочкой.
Начищенные до блеска сапоги. И еще значок отличного воина. А необыкновенный,
потому что он солдат Советской Армии.
Много силы у солдата.
Где-то стоят в лесах ракетные установки. Ракеты разные — малые, средние
и большие.
Такие ракеты запускали корабли наших космонавтов.
А если нужно, они и по врагу ударят — за многие тысячи километров
попадут ракеты в цель.
Где-то скрыты аэродромы. Вертолеты на них стоят.
Тяжелые вертолеты, которые могут подняться в воздух с людьми, пушками и
даже танками. И самолеты.
Тяжелые и быстрые самолеты с могучим оружием на борту.
Где-то стоят неуязвимые танки и самоходные орудия, броневики и
минометные установки. Дай приказ, и они пойдут в дело!
Где-то в морях и океанах стоят на рейдах быстроходные корабли и
неуловимые атомные подводные лодки, которые, если потребуется, незаметно
доплывут хоть до края земли — где бы ни появился враг.
Много силы у солдата.
И еще есть одна — самая главная сила. Эта сила — наш народ, наша
Советская страна.
— Нет силы сильнее! — говорит солдат о нашей армии.
— Нет силы сильнее, чем наша сила! — говорит о солдате народ.
И враги знают об этом.
Знают и не решаются напасть на Страну Советов — на нашу страну.

КОГДА ПРОЙДЕТ НЕМНОГО ЛЕТ

Шел по улице солдат. Знакомый солдат. Где мы его видели? Кажется, он
похож на того солдата, что брал Зимний дворец в семнадцатом году. И на того,
что с победой пришел после гражданской войны в году двадцать втором. И на
солдата, который в тридцатом году защищал наши границы. А еще на солдата,
защищавшего нашу Родину на Хасане в тридцать седьмом и на Карельском
перешейке в тридцать девятом и сороковом. И, уж конечно, он похож на
героического солдата Великой Отечественной войны. И на молодых
солдат-ракетчиков, солдат-защитников, солдат, которые приходят на помощь к
своим друзьям, тоже похож.
Да, он похож на твоих дедов, отцов, старших братьев. И все же…
Шел по улице солдат. Это — ты.
Пройдет немного лет. Для кого десять, для кого двенадцать, для кого
чуть больше, и ты станешь солдатом. Не для того, чтобы нападать на другие
страны, а для того, чтобы защищать свою страну.
Ты станешь солдатом Советской Армии. Ты станешь солдатом Советской
страны! Ты станешь солдатом нашего большого советского народа!

Ю. Яковлев. « Как Сережа на войну ходил»

Как это случилось? Как произошло?

Шёл тихий ситный дождь. Его и глазом не видно, но если высунуть из окна руку, дождь слегка покалывал ладошку. Мокрые листья блестели. От тополей пахло горькой смолкой. А над дорогой курился пар.

Как это случилось? Как произошло!

Вдруг ударил гром, словно с неба на крышу посыпались большие камни и разлетелись в разные стороны: всё загрохотало, зазвенело. Сиреневая молния резанула по глазам и тут же погасла.

Серёже показалось, что дверь распахнулась и кто-то вошёл в комнату. Мальчик оглянулся — перед ним стоял Дед. Седая борода клинышком, густые усы, подпирающие нос, светлые глаза. Одет он был в военное.

Серёжа сразу узнал Деда, хотя раньше никогда не видел его.

— Я тебя давно жду, — сказал мальчик.

— Так ведь путь был долгим, — в оправдание себе сказал Дед, и Серёжа заметил, что гимнастёрка на Деде совсем выцвела, стала почти белой, а на запылённых сапогах сбиты каблуки. — Чего ради ты меня ждёшь?

— Хочу с тобой на войну сходить. Ты дорогу туда знаешь.

— Знаю, — согласился Дед. — С закрытыми глазами найду.

Снова громыхнуло. На этот раз поодаль. И камни были помельче — не так сильно загремели по крыше.

— Не хотелось бы мне возвращаться на войну, — признался Дед. — Может быть, не надо?

— Нет, надо!

Дед посмотрел в глаза внуку и понял: не отступится.

— Ладно! — сказал старый солдат и глубоко вздохнул — Надо так надо. Портянки надевать умеешь?

— Какие ещё портянки? — Серёжа сморщил нос.

— Обыкновенные. Солдатские.

Дед достал две свежие тряпицы и ловко запеленал Серёже сперва одну босую ногу, потом другую. Ноги стали похожи на двух белых голубей.

— Теперь можно и сапоги надеть.

Сапоги были велики, и нога в них плавала. Но на детскую ногу военных сапог не шьют. И гимнастёрка — военная рубашка цвета жухлого сена — была не по росту, доставала почти до колен. Зато пилотка пришлась в пору и звёздочка заалела над переносицей.

Дед одел внука, оглядел его, остался доволен. И они зашагали на войну, благо дорога была хорошо знакома старому солдату.

Дождь прошёл, пригрело солнце, город задышал. Зазвучали голоса, откуда-то доносились обрывки песни. Как зелёная ракета, зажёгся огонь светофора. Взрослые спешили на работу, дети бежали в школу.

А Серёжа с Дедом шли на войну.

Они миновали город и вышли на шоссе. А потом свернули на проселочную дорогу — неровную, изрытую глубокими колеями. Эта дорога шла полями, пробивалась сквозь лес, по старым заброшенным мостам пересекала реки. По ней никто не ездил и не ходил. Люди забыли, забросили ненужную дорогу. Но она не казалась мёртвой. Над ней звенели жаворонки, с гудом пролетали шмели, через дорогу прыжками перебегали лоси и на коротких ножках семенило семейство кабана. На деревьях, что росли на обочине, не жалея крепких клювов, со стуком трудились дятлы. Время от времени доносился голос невидимой кукушки, словно вещая лесная птичка отсчитывала, сколько километров пройдено и сколько ещё осталось пройти двум путникам — Серёже и Деду. Они шли туда, куда вела их старая дорога, — на войну.

Когда выходили из дома, Дед был озабочен и встревожен. Теперь его лицо стало спокойным и задумчивым.

— Неужели мы снова встретимся! — отвечая своим мыслям, воскликнул Дед.

— Ты это про кого? — мальчик с любопытством взглянул на Деда.

Дед как бы очнулся, оторвался от своих мыслей и посмотрел на Серёжу:

— Про своих товарищей. Старшину Волкача вспомнил, Володю Савичева, чукчу Камыкваля. Сколько лет не виделись!

И он стал перечислять имена дорогих ему фронтовых друзей. Не всех сохранила память, но самые близкие жили, светились — не погасло их время.

— Теперь задача — отыскать нашу роту, — рассуждал Дед. — Помню, мы стояли у села Кадушкина. Но точно не скажу, отбили мы село у фашистов или только собирались отбить. Вот ведь память стариковская!

В солдатских сапогах шагать тяжело, не то что в кедах. Сапог велик и как бы дышит, а если прибавить шагу, звенит о камни железной подковой, прибитой, чтобы не сбивался каблук.

— Дед, я устал, — к концу дня пожаловался Серёжа.

— И я устал, — признался Дед. — Солдаты всегда усталые. Однако сделаем привал.

Путники свернули с дороги, углубились в лес. Серёжа как дошёл до разлапистой ёлки, так и повалился в мягкий зелёный мох, и тут же уснул. Ему ничего не приснилось, так крепко он спал. А проснулся оттого, что рука Деда легонько трясла его за плечо:

— Пора!

Серёжа вскочил и долго невидящими глазами смотрел на Деда: никак не мог взять в толк, где он и куда пора.

— Может быть, вернёмся… пока не поздно? — осторожно предложил Дед.

— Нет!

Серёжа сразу вспомнил, что он в походе, что идут они с Дедом на войну, на которой не был ни один сегодняшний мальчишка, и потому вскочил на ноги и поправил пирожок пилотки.

И вот уже звенят подковками солдатские сапоги и над дорогой дымком вьётся пыль.

— Зачем тебе война понадобилась? — на каком-то далёком километре спросил Дед.

— Хочу знать, как совершают подвиги.

— Герои! Подвиги! — в сердцах воскликнул Дед. — Это ведь жизни человеческой стоит!.. А знать, конечно, надо, — неожиданно согласился он.

Как это случилось? Как произошло?

Шли Дед и Серёжа на давно отгремевшую, давно отпылавшую войну. Шли по старой дороге, по которой когда-то катили пушки, и громыхали танки, и месила осеннюю грязь усталая неистребимая пехота, которую в народе любовно зовут «матушкой-пехотой».

Сколько дней и ночей шли Серёжа и Дед на войну, никто не считал, а сами они сбились со счёта.

— Когда же мы придём? — спрашивал мальчик.

И Дед устало отвечал:

— Не спеши. Ещё навоюемся.

Постепенно Серёжа привык к военному обмундированию. Сапоги стали легче, а воротник гимнастёрки уже не тёр шею. А когда он надевал пилотку, то звёздочка оказывалась точно над переносицей, как и положено. Лицо маленького солдата обветрилось, загорело, а голубые глаза посветлели, словно выгорели от палящего солнца.

Странные перемены происходили в пути и с Дедом. Его белая борода неожиданно порыжела, а потом вовсе не стало бороды, хотя Серёжа точно помнил, что Дед не сбривал её. Остались только усы, да и те стали жиденькими — два рыжих пёрышка. А ещё совсем недавно белые густые усы подпирали нос. Глаза у Деда повеселели, шаг стал пружинистым, голос твёрдым. И шёл он бодро, поторапливал Серёжу — подавал команду:

— Шире шаг!

С каждым днём Дед становился моложе. И только для Серёжи он оставался Дедом.

Не только с Дедом и Серёжей происходили перемены на старой военной дороге. Всё вокруг неожиданно изменилось. Светило солнце. Зеленела трава. Небо было голубым. А птицы перестали петь. Откуковала, закончила свой таинственный счёт кукушка. Затаились звери. Всё замерло. Только между деревьями было видно, как мчатся составы кирпичного цвета с пушками, с танками, а из теплушек, из вагонов, в которых ездят солдаты, доносились обрывки печальных песен. Паровозы не гудели, только тяжело дышали на подъёмах

Когда тяжёлая поступь военных эшелонов замерла, Серёже вдруг показалось, что они с Дедом одни в целом мире, а все люди, птицы, звери покинули родную землю. Серёже нестерпимо захотелось домой. Он долго крепился, но потом не выдержал и подёргал за рукав помолодевшего Деда:

 Вернёмся домой, Дед!

— Поздно, — ответил Дед, — теперь уже возврата нет.

— Почему нет? — тревожно спросил мальчик.

— Мы уже на войне, — был ответ.

— Какая тихая война! — удивился Серёжа. — Я думал, всё вокруг грохочет, как гром. А на войне даже птицы не поют. Тихо.

— Да уж тихо, — сказал Дед и многозначительно посмотрел на Серёжу.

День был пасмурный, туманный. И в тревожной тишине мальчик услышал шаги. Негромкие, осторожные, как у охотника, идущего по следу. Серёжа огляделся и увидел солдат. Они шли цепью слева и справа. Он оглянулся— сзади тоже шли солдаты. А потом и впереди из тумана возникла цепь. Их серебристые, влажные от росы шинели то отделялись от тумана, то снова растворялись в нём. Солдат было много, и от их тихих шагов едва заметно вздрагивала земля.

Солдаты держали в руках длинные винтовки с примкнутыми штыками и смотрели вперёд. Серёжу и Деда они не замечали, а может быть, принимали за своих — большой солдат и маленький.

Серёжа посмотрел в лица идущих рядом и удивился. Он думал, что солдаты чужие, незнакомые, а идущие рядом были удивительно похожи на близких людей. И был один солдат похож на соседа Фёдора Фёдоровича, и был другой солдат похож на дядю Валю. А санитарка с красным крестом на брезентовой сумке была так похожа на маму, что Серёжа хотел окликнуть её, но в это время кто-то срывающимся голосом крикнул. «Воздух!»

И все солдаты сразу попадали в траву, залегли… почему-то.

Серёжа вопросительно посмотрел на Деда.

— Ложись! — строго приказал Дед.

— Там грязно, — заупрямился мальчик: он и в самом деле стоял в луже.

В следующее мгновение Дед сильным рывком бросил мальчика на землю и упал с ним рядом.

А в небе раздался надсадный рёв. Он приближался и становился всё сильнее. Казалось, небо стало железным и упало на землю, придавило всех, кто залёг, — даже головы нельзя было поднять.

Послышался грохот, словно кто-то бил по железному небу отбойным молотком.

Пересилив себя, Серёжа оторвался от земли и увидел совсем низко, прямо над собой, жёлтые крылья фашистского самолёта с чёрными крестами. И даже лётчика успел разглядеть фашистского. Он увидел красные огоньки, которые, сливаясь в одну огненную нитку, тянулись к тем, кто залёг на земле.

— Что это, Дед? — крикнул мальчик.

— Пули! — ответил тот и рукой сильней прижал мальчика к земле.

А потом снова стало тихо. Так тихо, что ушам больно…

Серёжа встал, осмотрелся, а солдат не увидел.

— Где солдаты, Дед?

— Полегли, — мрачно ответил он и поправил шинель. — Побил их фашист.

Как появились солдаты из тумана, так и исчезли в тумане. Навсегда. Были — и нет их.

Но не все солдаты полегли. Оставшиеся в живых поднялись, отряхнули с шинелей землю и зашагали дальше тихим, охотничьим шагом. И на их синеватых штыках сверкало восходящее солнце.

А Серёжа стоял рядом с Дедом и внимательно всматривался в лица уходящих в бой и всё искал глазами соседа Фёдора Фёдоровича, и дядю Васю, и санитарку, похожую на маму. Но их не было.

И Серёжа почувствовал, как в сердце образовалась незнакомая пустота, и льдинка страха забилась в нём так сильно, что захотелось плакать. Но он подумал о тех, кто молча погиб от красных трассирующих пуль, и о тех, кто поднялся и не побежал назад, а пошёл в бой, — и не позволил себе заплакать. И долго ещё вспоминал родные лица тех, кто молча шагал рядом с ним.

Вышли они в поле. Дед долго осматривался, что-то прикидывал, потом выбрал место у одинокого развесистого вяза и сказал:

— Здесь будем укрепляться.

— Крепость строить? — спросил мальчик. — А где взять камни?

— Зачем камни? — отозвался солдат. — Нас земля защитит. Четыре стены, а вместо крыши — небо. Окоп называется.

— А если пойдёт дождь? — поинтересовался Серёжа.

— Наденем плащ-палатки. Вот и вся крыша… солдатская. Бери лопату!

Дед поплевал на руки и взял в руки большую лопату.

И Серёжа поплевал на руки и взял лопату поменьше — малую сапёрную, так она называется по-военному.

И они стали рыть окоп. Земля была плотная, лопата резала её ломтями. У Деда ломти были ровные и увесистые. А у Серёжи тонкие и часто рассыпались.

— Бери на полный штык! — командовал Дед.

Но «полный штык» не получался у мальчика. К тому же, он натёр руки.

А Дед был неутомимым: помолодев и став снова солдатом, он мог копать без устали. В дороге Дед жалел Серёжу, а помолодев, разговаривал с ним, как с равным:

— Сам захотел узнать, что такое война. Теперь терпи. Война требует терпения.

Солнце село за линию фронта, когда Дед сказал:

— Будет!

И воткнул лопату в землю.

У Серёжи болели стёртые руки и от непривычной работы ломило всё тело. Он постелил на дно окопа шинель, свалился на неё, свернулся калачиком и заснул. Обычно он засыпал медленно и неохотно. Да ещё требовал, чтобы ему почитали. На войне он заснул сразу.

Серёжа лежал на дне окопа с открытыми глазами и смотрел на небо. Сердце его стучало часто-часто, словно он и на самом деле только что бежал.

Было тихо — так тихо бывает только на войне. Над Серёжей светились звёзды. И казалось, что там, в вышине, раскинулся огромный город и множество огней освещают его дома и улицы.

Взвилась зелёная ракета и, не долетев до звёзд, погасла. Где-то слева — как говорят военные, «на левом фланге» — дробно заработала железная машинка — пулемёт. И снова тихо.

Война затаила дыхание. И вдруг мальчик услышал шорох. Он привстал и выглянул из окопа. Прислушался, присмотрелся. Неподалёку вздрагивала высокая трава. Кто-то полз прямо к окопу. Кто? Друг или враг?

— Дед! — мальчик энергично потряс спящего солдата за плечо.

— А? Что? Тревога? — пробормотал Дед. И сон как рукой сняло.

— Кто-то ползёт, — шепнул Серёжа.

Дед подхватил лежащий рядом автомат и выглянул из окопа. Некоторое время он, как говорят военные, изучал обстановку. И вдруг тихо, но строго, крикнул во тьму:

— Стой! Кто идёт?

И для острастки лязгнул затвором автомата.

Трава сразу перестала вздрагивать, замерла.

— Стрелять буду! — с угрозой в голосе предупредил Дед.

И тут от земли отделились три фигуры. И густой голос спросил:

— Это ты, Манюшин?

— Он самый! А ты — старшина Волчак, как я понимаю?

— Волчак и есть. Со мной Володя Савичев и Камыкваль. Помнишь новенького с Чукотки?

— Давайте ко мне! — пригласил друзей Дед.

И трое солдат в маскировочных халатах, скрывающих их от зорких глаз врага, пригнувшись, подбежали к окопу и попрыгали вниз.

Друзья обнимали друг друга, хлопали по плечам. Радостно улыбались.

В окопе стало тесно. От ночных гостей пахло махоркой, кожей, ружейным маслом. И ещё от них пахло травой и землёй.

— Как твоя маманя, Володя Савичев? — расспрашивал друзей Дед. — А ты, Камыкваль, письма с Чукотки получаешь?

— Приходит почта… мало-долго.

И тут старшина Волчак спросил Деда:

— Ты-то как здесь очутился? Ведь тебя убили…

— Внук потребовал, чтобы я его на войну сводил. Пришлось подняться. Знакомьтесь.

С этими словами Дед подтолкнул вперёд Серёжу.

— Молодец, сеголеток! — похвалил Серёжу старшина Волчак. — Смотри и запомни, какая она — война. А то все мы погибнем, некому рассказать будет про нас. Верно?!

— Верно-то верно, только пуля-дура не разбирается, где взрослый солдат, а где малец. Тебе не страшно? — спросил Володя Савичев Серёжу.

— Нет! — ответил мальчик. — Только когда солдаты полегли, страшно было.

— Это всегда страшно, даже не таким, как ты, — согласился с мальчиком старшина Волчак.

Все помолчали. Послушали тишину. И тут старшина спросил Деда:

— Что же ты окоп на ничейной земле выкопал?

— Не сориентировался, — ответил Дед. — Решил, что село Кадушкино наше, а оно оказалось у фашистов.

— Отобьём Кадушкино у врага, — твёрдо сказал старшина. — Сейчас разведаем огневые точки… Ну, друг, нам пора. Счастливо оставаться!

— Я с вами! — решительно сказал Дед.

— И я! — подхватил Серёжа.

— Отставить! — скомандовал старшина. — Манюшин пойдёт. А ты, сеголеток, останешься в окопе.

— Подождёшь на берегу, да? Пока мы вернёмся, да? — сказал чукча Камыкваль, хотя здесь никакого берега не было.

— Вперёд! — прозвучала тихая команда старшины.

Четыре разведчика перевалились через бруствер окопа и слились с тёмной ночью. Словно их и не было.

Серёжа остался один.

Так это случилось! Так это произошло!

Всю ночь Серёжа ждал возвращения Деда и его боевых товарищей — старшину Волчака, Володю Савичева и новенького Камыкваля.

Глаза слипались, и несколько раз мальчик засыпал стоя, но солдатский сон короткий — Серёжа тут же просыпался, всматривался в мутную тьму туманной ночи и прислушивался.

Сырой ветер касался его лица, а над головой неподвижно стояли звёзды, словно внимательно наблюдали за тем, что происходит с четырьмя разведчиками.

На рассвете Дед вернулся. Без товарищей. Один.

Выплыл из тумана, с трудом перевалил через бруствер, упал на дно окопа и долго лежал без движения. Серёжа заметил, что рукав дедовской гимнастёрки был тёмным от крови. И вспомнил санитарку, похожую на мать.

Дед лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал, ему не хватало воздуха. Серёжа стоял над раненым и всё не решался заговорить. Он никогда не видел Деда таким бледным и бессильным, не знал, как помочь раненому солдату. Никто не научил его этому.

Наконец Дед нашёл в себе силы и оторвал голову от земли.

— Наши все полегли, — хриплым голосом сказал он и тихо застонал от боли. — Сперва на мину наткнулся старшина Волчак. Так рвануло, что костей не соберёшь… Потом обнаружил себя Володя Савичев. Фашист дал длинную очередь. А ему одной пули хватило. Дальше мы поползли вдвоём с Камыквалем. Долго ползли. Всё село Кадушкино исползали по задам. Все огневые точки нанесли на карту. А когда возвращались… фашист три мины выпустил. Камыкваль у меня на руках умер. «Да-алеко-долго до Чукотки», — прошептал и отошёл… Мне тоже осколок достался от тех трёх мин. Плечо, надо думать, перебито…

Дед прижался щекой к земле окопа. Затих.

Дед, а умирать на войне больно? — неожиданно спросил Серёжа.

— Умирать везде больно, — не открывая глаз, ответил Дед.

— Как же они терпели?

— Тут выбора нет… Я всё думаю, напрасно ты на войну пришёл.

— Не напрасно, — через силу ответил мальчик.

— Посмотреть войну и в кино можно. Здесь не смотрят— всё на себе испытывают.

Дед замолчал. А Серёжа стоял рядом, смотрел на раненого Деда и думал. Значит, и его будет испытывать война? Значит, и ему будет больно? Как Деду?

— Болит? — тихо спросил Серёжа, хотя сам видел, что болит.

— Не в этом дело, — сказал Дед. — Надо доставить в полк разведданные. А сил, сам видишь, нет.

Он уронил голову и закрыл глаза. И Серёжа слышал, как Дед скрипнул зубами, чтобы не застонать от боли.

— Я сбегаю в полк, — неожиданно предложил мальчик.

Но Дед покачал головой:

— Туда так просто не сбегаешь. Всё простреливается. Я бы не пустил тебя, да выхода нет. До рощицы доползёшь, а там деревья тебя скроют. Вот разведданные. За них три моих товарища жизнь свою отдали.

С этими словами раненый солдат протянул Серёже клочок бумаги.

Серёжа сжал бумагу с таинственным названием «разведданные» и легко выбрался из окопа.

Он был маленьким, худым и полз, прижимаясь к земле и извиваясь, как ящерица. Высокая трава смыкалась над ним. От росы гимнастёрка стала мокрой, а сапоги блестели.

Временами мальчик слизывал с губ холодные капельки росы. Несколько раз над ним свистели пули, и тогда Серёжа замирал. И снова полз вперёд.

Так он добрался до рощицы и, лишь когда деревья обступили его, скрыли от глаз врага, встал и зашагал в сторону полка.

Серёжу долго не пускали в штаб: думали, нечего там делать мальчишке. Но он твёрдо стоял на своём и в конце концов начальник караула провёл его к командиру.

— Кто такой?! — строго спросил командир, разглядывая мокрого от росы мальчонку в военной форме.

— Сергей Манюшин! — по-военному доложил мальчик.

— Допустим, — сказал командир. — И откуда ты такой взялся?

— У нас с Дедом окоп на ничейной земле! — ответил мальчик. — Я принёс разведданные.

— Разведданные? — командир сразу поднялся с места. — А где старшина Волчак, где Володя Савичев, где Камыкваль? Знаешь?

— Знаю, — ответил мальчик. — Погибли смертью героев. А Дед ранен.

— Какой ещё Дед? — сухо спросил командир. Он был опечален смертью своих разведчиков.

— Солдат Манюшин, — ответил Серёжа.

— Так он месяц, как погиб. — горько усмехнулся командир.

— Он пришёл со мной, — стоял на своём мальчик.

— С того света, что ли? — всё ещё не верил командир Серёже.

— Оттуда, где нет войны, — сказал мальчик.

Но командир взял бумажку с разведданными, положил на стол, расправил её ладонью. И сразу все командиры подошли к столу и склонились над бесценным клочком бумаги, который стоил трёх солдатских жизней.

Солнце стояло прямо над окопом, и окоп раскалился, как печь. А выйти из этой печи нельзя — враг близко.

А у двух солдат, большого и маленького, была одна фляга с водой на двоих. Фляга алюминиевая, в брезентовой рубашке, с нарезной пробкой, которая завинчивалась. И воды в ней было не более половины.

То Дед попьёт, то внук утолит жажду, а вода не кончалась.

И вдруг мальчик заметил, что после Деда вода не убывает: раненый не пьёт, только прикладывает горлышко фляги к губам — бережёт воду для него, для Серёжи. И Серёже стало стыдно, что он пьёт, а раненый терпит, хотя губы его пересохли и потрескались. И когда Дед снова протянул флягу, мальчик не сделал ни глотка, только поднёс алюминиевое горлышко ко рту и подышал водой.

И хотя жажда мучила его и пить ему хотелось ещё больше, он вдруг почувствовал радость. Значит, он может терпеть, хоть это очень трудно, может приказать себе и выполнить приказ. Он завернул пробку, вытер рот тыльной стороной ладони, как делают, попив всласть водицы, и вернул флягу Деду.

Как это случилось? Как произошло?

Солдатский окоп превратился в маленькую крепость. Весь гарнизон крепости состоял из двух человек — Серёжи и Деда. И возникла эта крепость в поле, на ничейной земле, между своими и врагами, как между небом и землей.

На третий день враги обнаружили странный окоп у себя под носом и начали обстреливать его из орудий. Земля загудела, задрожала, заходила. То спереди, то сзади земля с кустами, травой, камушками взмывала вверх и тяжело опадала, словно пыталась засыпать окоп и его обитателей.

А на месте взрыва образовалась чёрная воронка, и от неё пахло горелым.

Один из разрывов повалил могучий ясень, что рос рядом с окопом. Дерево шумно упало, тряхнув листвой и опростав могучие корни, которые замерли над окопом, как щупальца огромного чёрного спрута.

Наконец, решив, что от маленького дерзкого окопа ничего не осталось, враги прекратили огонь.

А Серёжа, оглушённый взрывами, бледный и измученный, всё жался к Деду, всё искал у него защиты.

* * *

Прошёл ещё один день и ещё одна ночь.

Раненый Дед метался в жару и просил пить. Теперь Серёжа нёс службу за двоих: за себя и за Деда. Он наблюдал за тем, что происходит на переднем крае.

Было тихо. Курился синеватый туман. Роса была крупной и тяжёлой, как дробь. А вокруг окопа зияли чёрные воронки. И, глядя на истерзанную землю, Серёжа вдруг пожалел её, словно она, земля, была существом живым и страдала от ран и ожогов.

Серёжа поднял глаза и увидел обожжённые огнём алые облака. Казалось, они проплывали над жерлом вулкана. Но никакого вулкана не было. А было горящее русское село Кадушкино. Подожжённые снарядами, горели избы, сараи, колодцы. Вся земля горела под Кадушкином. От этого военного огня облака и стали алыми.

Впереди окопа показался танк. Был он сперва маленьким, безобидным и гудел, как шмель. Но с каждой минутой танк становился всё больше. Казалось, он рос на глазах. Мотор грозно ревел, гусеницы лязгали железом. А на броне стали различимы чёрные кресты. Он тяжело взбирался на пригорки и со скрипом скатывался вниз. Его длинная пушка угрожающе покачивалась, словно ждала удобного момента, чтобы выстрелить. Фашистский танк шёл на маленькую солдатскую крепость — на окоп, дерзко вырытый на ничейной земле.

Серёже вдруг стало не по себе — в сердце забилась тревожная льдинка страха, и мальчик упал на дно окопа рядом с притихшим Дедом.

— Ты что? — спросил раненый.

— Дед, мы погибаем! Дед, пришёл конец! Танк ползёт на нас!

Солдат с трудом поднялся, навалился грудью на переднюю стенку окопа и стал наблюдать за приближающейся громадой. Не отрывая глаз от танка, он сказал Серёже:

— Времени мало. Потому не переспрашивай, а слушай и запоминай. Этот танк хочет обойти наш полк слева и неожиданно ударить с фланга. Но я помогу своей роте, раз уж пришёл на войну.

— Дед, он же раздавит тебя!

— Если так рассуждать, никогда не победишь врага, — сказал Дед.

И он достал из ниши, вырытой в стенке окопа, гранату, похожую на большую консервную банку.

— Разве гранатой его остановишь?! — безнадёжно произнёс Серёжа.

— У меня кроме гранаты ещё кое-что есть, — сказал Дед.

— Что это за «кое-что»? — спросил мальчик.

Но Дед не ответил на его вопрос. Он спешил сказать ему главное.

— Если я не вернусь, пойдёшь домой один. Это мой приказ!

Дед хотел ещё что-то сказать, но грохот фашистского танка заглушил его голос. Земля дрожала. Приближающийся танк становился всё больше, всё громадней. Был он уже величиной с паровоз, а может быть, с дом. Так казалось Серёже. Гусеницы безжалостно перекапывали нежную землю. Пушка зловеще покачивалась. Льдинка страха всё сильнее билась в сердце мальчика.

Но когда Дед пристально посмотрел в глаза внуку, льдинка исчезла, растаяла. И Серёжа сказал:

— Можно, я с тобой?

Он сказал громко, но грохот надвигавшегося танка был сильней, и Дед не услышал просьбы внука. А может быть, и услышал, но не захотел напоследок сказать «нет».

Он собрался с силами. Стиснул зубы, чтобы заглушить боль перебитого плеча. Потом выбрался из окопа, перевалил через бруствер и, прижимаясь к земле, пополз навстречу ревущей громаде.

Отчаяние охватило Серёжу. Он хотел было броситься за Дедом, но в это время на конце длинного ствола пушки ослепительно сверкнуло рваное пламя, прогремел выстрел. И совсем близко от окопа разорвался снаряд. Воздух стал плотным, почти твёрдым. А он с трудом поднялся на ноги, ему на голову и на плечи посыпались комья земли.

Танк был совсем близко.

Серёжа увидел, как рядом с огромным танком возникла маленькая и на вид слабая фигура Деда-солдата. И в следующее мгновение что-то грохнуло. И танк, скрежеща, завертелся на месте, как подбитый зверь. Чадящее облако окутало громадину. А потом в чёрном облаке забилось чадящее оранжевое пламя.

Фигурка солдата исчезла.

И тогда Серёжа закричал, на всю ничейную землю закричал:

— Дед!.. Дед!.. Дед!..

Фашистский танк замер. Он горел, как деревянный. К небу поднимался столб дыма.

А потом всё кончилось. И только с того места, где стоял танк, к небу поднимался столб дыма и чёрной сажей пачкал проплывающие облака.

Дед не возвращался.

Серёжа выбрался из окопа и побежал к догорающему танку.

Огромный танк был чёрным и безжизненным. От него тянуло душным жаром, обжигающим лицо. Краска обгорела, и остов танка покрылся окалиной. Словно тяжёлую машину запихнули в огромную печь и огонь съел всё, что в ней было и живого и смертоносного. Осталась одна оболочка — безопасная и жалкая.

Но никакой печи не было. А был невысокий рыжеватый солдат, Серёжин Дед, который не побоялся, встал на пути ревущей стальной громады с гранатой в руке. Правда, кроме обычного оружия потребовалось ещё кое-что: отважное сердце, которое взорвалось вместе с гранатой.

В нескольких шагах от танка Серёжа увидел Деда.

Он лежал на земле, раскинув руки, и неподвижными глазами смотрел в небо. Лицо его было спокойно, словно умирать ему было совсем не больно. Только из молодого он снова превратился в старого: появилась белая борода клинышком, а на месте двух рыжих пёрышков оказались густые усы, подпирающие нос. В этом страшном коротком бою солдат прожил целую жизнь и состарился.

— Дед!

Серёжа стоял на сожжённой земле и не сводил глаз с Деда, словно старался получше запомнить его. Слёзы текли по обветренному лицу мальчика, и он смахивал их жёстким рукавом гимнастёрки.

А может быть, Дед жив? Просто ранен?

Серёжа опустился на колени и прижался ухом к груди Деда в надежде услышать хотя бы слабый звук. Но под гимнастёркой у старого солдата было тихо.

И вдруг он почувствовал едва заметные удары — это в груди Деда отдавалось биение Серёжиного сердца. И мальчик решил, что у них с Дедом одно, общее сердце.

Серёжа поднялся с земли. Но был он уже не прежним Серёжей, а превратился в бойца, стойкого на всю жизнь.

Он огляделся: фашистского танка не было — вместо него на земле возвышалась горка пепла.

А Дед лежал рядом, как живой. Солдат, заснувший после трудного боя. Но его слова звучали в сознании мальчика: «Ты хотел знать, как совершают подвиг… Это ведь жизни человеческой стоит».

Пришёл Серёжа на войну с Дедом, а домой возвращался один.

Шёл по развороченной танками фронтовой дороге, мимо палаток медсанбатов, от которых доносился жутковатый дух лекарства. Шёл мимо военно-полевых пекарен с родным, тёплым запахом хлеба — запахом жизни. Бойцы попадались ему всё реже, а потом их совсем не стало. Теперь Серёжа шёл мимо заброшенных окопов и землянок, по бывшей ничейной земле, навсегда ставшей нашей. И на этом военном пути всё было пройденным, пережитым, бывшим.

Шёл Серёжа один, а ему казалось, что Дед идёт рядом и подковки дедовских сапог нет-нет — да звякнут о камень.

Он не заметил, как запели птицы, застучал дятел и вещая птичка кукушка начала отсчитывать годы мира.

А потом старая безлюдная дорога войны затерялась среди деревьев, полей и селений.

Из прошлого Серёжа вернулся в наш день.

И ничего, кажется, вокруг не изменилось. Только в груди мальчика теперь билось, набиралось сил и крепло сердце, способное в нужный момент взорваться и остановить любого врага. Билось сердце Деда!

Л. Кассиль.   Памятник советскому солдату.

Долго шла война.

Начали наши войска наступать по вражеской земле. Фашистам уже дальше и бежать некуда. Засели они в главном немецком городе Берлине.

Ударили наши войска на Берлин. Начался последний бой войны. Как ни отбивались фашисты - не устояли. Стали брать солдаты Советской Армии в Берлине улицу за улицей, дом за домом. А фашисты всё не сдаются.

И вдруг увидел один солдат наш, добрая душа, во время боя на улице маленькую немецкую девочку. Видно, отстала от своих. А те с перепугу о ней забыли... Осталась бедняга одна-одинёшенька посреди улицы. А деваться ей некуда. Кругом бой идёт. Изо всех окон огонь полыхает, бомбы рвутся, дома рушатся, со всех сторон пули свистят. Вот-вот камнем задавит, осколком пришибёт... Видит наш солдат - пропадает девчонка... «Ах ты, горюха, куда же тебя это занесло, неладную!..»

Бросился солдат через улицу под самые пули, подхватил на руки немецкую девочку, прикрыл её своим плечом от огня и вынес из боя.

А скоро и бойцы наши уже подняли красный флаг над самым главным домом немецкой столицы.

Сдались фашисты. И война кончилась. Мы победили. Начался мир.

И построили теперь в городе Берлине огромный памятник. Высоко над домами, на зелёном холме стоит богатырь из камня - солдат Советской Армии. В одной руке у него тяжёлый меч, которым он сразил врагов-фашистов, а в другой - маленькая девочка. Прижалась она к широкому плечу советского солдата. Спас её солдат от гибели, уберёг от фашистов всех на свете детей и грозно смотрит сегодня с высоты, не собираются ли злые враги снова затеять войну и нарушить мир.

 В. Твардовский « Рассказ танкиста»

Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
А как зовут, забыл его спросить.

Лет десяти-двенадцати. Бедовый,
Из тех, что главарями у детей,
Из тех, что в городишках прифронтовых
Встречают нас как дорогих гостей.

Машину обступают на стоянках,
Таскать им воду вёдрами — не труд,
Приносят мыло с полотенцем к танку
И сливы недозрелые суют…

Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен,
Мы прорывались к площади вперёд.
А он гвоздит — не выглянуть из башен, -
И чёрт его поймёт, откуда бьёт.

Тут угадай-ка, за каким домишкой
Он примостился, — столько всяких дыр,
И вдруг к машине подбежал парнишка:
- Товарищ командир, товарищ командир!

Я знаю, где их пушка. Я разведал…
Я подползал, они вон там, в саду…
- Да где же, где?.. — А дайте я поеду
На танке с вами. Прямо приведу.

Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! -
И вот мы катим к месту вчетвером.
Стоит парнишка — мины, пули свищут,
И только рубашонка пузырём.

Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота
Заходим в тыл и полный газ даём.
И эту пушку, заодно с расчётом,
Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём.

Я вытер пот. Душила гарь и копоть:
От дома к дому шёл большой пожар.
И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец! -
И руку, как товарищу, пожал…

Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку,
И только не могу себе простить:
Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
Но как зовут, забыл его спросить.