"Ребята с Петроградской"
материал (5, 6, 7, 8, 9, 10, 11 класс)

Ребята с Петроградской

Посвящается детям – защитникам блокадного Ленинграда.

(историко-патриотическая драма)

Сцена 1

Наши дни. Лёша и Настя пробираются по тёмному подвалу школы.

Лёша. Ты идёшь?

Настя. Тут темно! Я ничего не вижу.

Лёша. Осторожно, не стукнись, впереди справа куча старой мебели.

Настя. Лёха, ну почему мы должны репетировать в подвале? Тут холодина, мышами пахнет.

Лёша. Потому что в Ленинграде во время блокады уроки часто проводили в бомбоубежищах, чтоб не бегать туда-сюда во время авианалётов.

Настя. Ну, мы же эту твою сценку не в бомбоубежище будем играть? В актовом зале, наверное?

Лёша. Мы должны почувствовать атмосферу, понимаешь?

Настя. Я не хочу чувствовать никакую атмосферу. Давай, я просто слова выучу и громко расскажу? Мы остальных ещё сто лет будем ждать, потом эту твою атмосферу чувствовать… У Дины Хай сегодня стрим, если я его пропущу, я тебя убью.

Лёша. Нет, так не пойдёт. Мы должны быть достоверными, а для

этого нужно хоть немного представлять себе, что такое война, блокада.

Настя. Зачем?

Лёша. Чтобы убедительно рассказать о тех ребятах. Чтобы почтить их память.

Настя. Не хочу я чтить ничью память, у меня других забот хватает. У моего дядьки на заднем стекле тачки надпись «Спасибо деду за Победу», а на дверце – «Сорок первый – сорок пятый, можем повторить», и мне кажется, этого достаточно.

Лёша. Это не память. Это ерунда.

Настя. Ну и что? Лёш, я всё понимаю, я не тупая. Ну, вот попали эти наши, как их? Ровесники. Попали они, значит, в такую засаду. Ну, война. Ну, голод. Ну, вот такие они святые, уникальные и крутые. А я не святая и не уникальная, я вообще не понимаю, чего они там немцам не сдались.

Лёша. Как это?

Настя. Очень просто. Ну, победили бы немцы. И что? Какая разница? Да и вообще, «блокада» эта ваша… Я вот передачу одну смотрела, там сказали, что блокады никакой не было, и вообще Сталин бы первый на Германию напал, если бы Гитлер его не опередил. Что ты на меня так смотришь? Давай, объясняй по-быстрому, чего делать, и я пойду, а то стрим пропущу.

Лёша. Так. Хорошо. Надевай вот это.

Настя. Что это?

Лёша. Пальто. И варежки. В Ленинграде зимой сорок первого центральное отопление не работало. Где можно было, ставили печку-буржуйку, а от неё тепла не хватало.

Настя (надевает пальто). Вот я чучело, конечно, в этом всём… Слушай, я есть хочу. Давай, пока народ собирается, я до автомата добегу, чипсов куплю и сока?

Лёша. Нет. Ты никуда не добежишь. Во-первых, чтобы бегать, нужны силы, а их нет. Школьники зимой сорок первого года не бегали. Во-вторых, никаких автоматов с едой в Ленинграде не было, и чипсов, конечно, тоже.

Настя. Нормально. И что мне делать, если я голодная?

Лёша. Ничего не делать. Потому что нет еды, и с этим ты ничего

не поделаешь. Первого сентября сорок первого запретили свободную продажу продуктов в магазинах. Ну, ремень старый кожаный можно попробовать сварить, будет что-то вроде бульона. А ещё мучной клей. На него обои клеили. Его со стен соскребали и варили.

Что-то вроде студня получалось. В продуктовых магазинах гражданам отоваривали карточки.

Настя. Что отоваривали?

Лёша. Карточки. По ним выдают хлеб. Сто двадцать пять граммов – дневная норма школьника в Ленинграде зимой тысяча девятьсот сорок первого года…

Сцена 2

Декабрь 1941 года. Бомбоубежище.

Настя и Лёша подтаскивают к столу табуретки.

Настя. Хватит, может быть? Кроме Серёжи и Лены, наверное, никто не придёт.

Слышны отдалённые звуки бомбёжки.

Лёша. А Нинка?

Настя. Они с мамой папу сегодня похоронили.

Лёша. Значит, мы к ней придём.

В бомбоубежище входят Серёжа, Лена и Нина.

Серёжа. Ребята, вы тут?

Лёша. Проходите. Молодцы, что пришли. Нина, садись сюда. Будешь вести протокол собрания. Настя, дай ей чернильницу.

Настя. Ой…

Лёша. Что случилось?

Настя. Вот балда! Я не нарочно, честное слово. Я чернильницуза пазухой грела, грела, а когда мы стали мебель двигать, сюда вот поставила. И они, кажется, замёрзли, чернила…

Серёжа. Точно, замёрзли.

Нина. У меня есть карандаш. А бумага… Вот, «Робинзон Крузо». Издание старое, на полях место есть. Мне её папа в прошлом году на Первое мая подарил.

Лёша. Проведём заседание совета отряда без протокола. Ничего. Первый вопрос повестки дня…

Лена. А вам сегодня суп без крупы давали?

Настя. С листьями капустными, с «хряпой». Крупы не было, кажется.

Серёжа. Завтра на втором уроке обещали каждому по ромовой конфетке раздать, я сам слышал, учителя между собой говорили.

Лёша. Отставить! Договорились же, за разговоры о еде будем штрафовать. Первый вопрос повестки дня – работа пожарного звена. Чего замолчал, Серёга?

Серёжа. А чего сразу я?

Лёша. Кто руководитель пожарного звена? Пушкин, что ли? Так он бы, небось, лучше, чем ты, справился. Почему к началу тревоги звено в полном составе опоздало на крышу? Если бы не географ Викентий Евгеньевич, школа бы сгорела. Ему семьдесят, а он на крышу первый забежал, и три зажигалки потушил, пока вы там копались. Где вы были, когда воздушную тревогу объявили?

Серёжа. Ну, признаю. Провозились долго.

Лёша. Вот у меня записано со слов ученика пятого класса Вани Званцева: «Старшие ребята во дворе слепили из песка рожу Гитлера и били по ней лопатами. Вскоре к ним присоединился руководитель пожарного звена Сергей Ковалёв. Когда началась тревога, они своё занятие не бросили, а начали колотить сильнее». Потратили все силы на глупость, а по лестнице на крышу забраться уже не смогли, так?

Серёжа. Так.

Лёша. Какой же ты после этого начальник пожарного звена? Ты самый настоящий вредитель. Фашист бомбит нашу школу, а ты ему помогаешь.

Серёжа. Ты что такое говоришь, гад? Я фашисту помогаю? У меня братишка во время эвакуации без вести пропал, потому что фрицы дорогу бомбить начали, по которой население шло. Я фашистам помогаю!

Нина. Тише, Серёжа, успокойся.

Лёша. И что нам с тобой делать? У кого какие предложения?

Нина. Ничего не делать.

Лёша. Как это? Пускай теперь все на голове ходят? А как же дисциплина?

Настя. Чтоб на голове ходить, Серёга мало каши ел.

Серёжа. Это точно. Ох, я бы сейчас каши… Мать её маслицем польёт, она дымится, густая такая…

Лёша. Отставить разговоры про еду!

Настя. А я, когда маленькая была, кашу ненавидела. Собаке нашей отдавала и фикусу, пока мама не видела. Если бы знала, что такая война начнётся, всё до ложечки бы съедала и тарелку бы вылизывала.

Лёша. Так. Начальнику пожарного звена Сергею Ковалёву предлагаю вынести устное порицание без занесения в протокол, потому что протокола нету. Кто «за»? Кто «против»? Единогласно. Вопрос второй. Успеваемость Настасьи Иваненко.

Настя. Ну, наконец-то и мне «прилетело».

Лёша. Не смешно, Настя. Ты же отличница была. А сейчас? По русскому «удовлетворительно», по географии так и вовсе «неуд». По истории тебе Ольга Петровна «хорошо» поставила просто из жалости.

Настя. Я учу, я повторяю, честное слово. Просто память слабеет почему-то. Я вот про итальянского художника эпохи Возрождения рассказываю, а как его зовут, ну не могу вспомнить, хоть тресни.

Лена. Мы ведь договорились: оценка «отлично» означает «офицер Фриц убит», оценка «хорошо» – «солдат Ганс убит», оценка «удовлетворительно» – промазал, а «неуд» – вообще по своим стреляешь.

Серёжа. Что вы привязались к человеку? Учителя сейчас строго не спрашивают, жалеют.

Лёша. А ты, Серёга, учишься для учителя? Фашист у самых стен Ленинграда. Это значит, что город наш не просто город, а город фронт. И мы в нашем городе не просто школьники, а бойцы. Наш фронт – это учёба. И каждая слабая оценка – это пропущенный выстрел по врагу.

Лена. Настюха уже давно по своим стреляет.

Настя. Кто бы говорил!

Лёша. Отставить! Про твою успеваемость, Лена, разговор отдельный.

Лена. А у меня предложение: заниматься дополнительно и помогать друг другу. Настя может по истории помочь, Серёжа физику с нами подтянет, Нина немецкий язык, Лёша географию, а я… я…

Серёжа. А ты, Леночка, болтологию. Уж в этом-то ты точно разбираешься.

Лёша. Ещё вопрос. О школьном супе. Несмотря на строжайшее распоряжение съедать суп в школьной столовой, отдельные несознательные граждане пытаются тайком вылить суп в баночку и отнести домой.

Лена. У меня дома мама лежит, не встаёт, и сестра Машка плачет. Им нужнее, честное слово!

Лёша. Суп выдаётся, чтобы поддерживать силы учащихся. Строжайшее распоряжение.

Лена. Машка плачет. Маленькая, жалко. А я сильная, не очень истощённая. У меня смотрите, какие руки, вот даже пальцы не сходятся, если обхватить.

Нина. Полина Ивановна не встаёт?

Лена. Ноги опухли.

Нина. Папа тоже перестал вставать, и всё. Мы его в одеяльце с мамой зашили, на саночках на кладбище отвезли, там сторож Ладыженцев за крупу и хлеб с краешку могилу вырыл. Такой хороший человек.

Нина тихо плачет, Лена и Настя обнимают её.

Серёжа. На фронт бы мне. Я бы этих гадов, не зная пощады, крушил бы день и ночь. Про директиву Гитлера читали? Где он распоряжается освободить район от местного населения?

Лёша. Не дождётся. И последний на повестке дня вопрос. Поступило предложение создать школьную концертную бригаду и поздравить раненых в госпиталях новогодней программой. Предлагаю ответственным за концертную программу назначить Серёгу то есть Сергея Ковалёва.

Серёжа. Какую ещё концертную программу? Я вам что, Клавдия Шульженко? Нашли то же артиста!

Лена. Как лопатой Гитлера по роже бить, так ты, небось, артист, а как в госпитале бойцов поздравлять, так ты не артист.

Настя. Не отвертишься, Серёжа. С тебя сатирическая сценка «Гитлер и лопата». Мы с девочками можем фигурный вальс станцевать.

Серёжа. Подумаешь, буржуйские танцы какие-то!

Лена. Я стихи прочитаю. Могу Пушкина, а могу Некрасова.

Настя. И Лёша пусть почитает. У него стихи собственного сочинения есть.

Лёша. Настасья, вот ты болтушка. Обязательно было трезвонить?

Настя. Ты сам постесняешься, не расскажешь. Замечательные стихи! А то все думают, что ты только и можешь, что на собраниях гундеть.

Лёша. Ну, спасибо.

Совсем близко раздаётся громкий взрыв. Ребята ныряют под стол.

Настя. Ничего себе…

Лена. Это же прямо здесь вдарило.

В бомбоубежище заглядывает Ната.

Ната. Ребята, вы тут?

Серёжа. Натка, ты чего по улице шастаешь?

Ната. Да дежурила же я в госпитале, мамке помогала! Вот это долбануло сейчас! Тридцать второй дом расселся, прямо пополам!

Настя. А школа? В неё тоже попало?

Ната. Цела наша родненькая! И ничего ей не сделается от этих гадов. А мамка моя говорит, фрицам нужно просто мой табель с оценками показать для устрашения, и тогда они с испугу будут драпать до своей разлюбезной Германии.

Бомбоубежище сотрясает новый, ещё более страшный взрыв.

Сцена 3

Железнодорожное полотно в районе Пскова. Генка, пригнувшись, тянет шнур от взрывателя. Валя, притаившись, несколько секунд наблюдает за ним, потом выхватывает наган.

Валя. А ну, стой, диверсант!

Генка. Чего? Это я диверсант?

Валя. Руки вверх!

Генка. Ты где эту пукалку раздобыла?

Валя. Не твоё дело. А ну, признавайся, чего тут делаешь?

Генка. Да ты кто такая?

Валя. Быстро отвечай, а то выстрелю, будешь знать.

Генка. А ты стрелять умеешь?

Валя. Хочешь проверить?

Генка. Ладно, ладно. Из Дьяконовки я.

Валя. Из Дьяконовки? Стало быть, Вальку Шишмарёву знаешь?

Генка. А как же! Конечно, знаю.

Валя. Может, видел её недавно?

Генка. А то. Сегодня и видел.

Валя. Ну, и как она поживает?

Генка. Да чего ей сделается!

Валя. Так она третьего дня об дверь сарая приложилась, синяк на пол-лица, зуб вышибло, еле ходит.

Генка. Вроде оклемалась, ничего.

Валя. А ну, диверсант, руки вверх и шагай!

Генка. Да чего ты прицепилась ко мне?

Валя. Чего прицепилась? Это я, Валька Шишмарёва и есть. А

тебя в Дьяконовке отродясь не видали.

Генка. Немцы в Дьяконовке есть?

Валя. Нету. У нас им неинтересно стоять, они нас сожгли, ни одного дома целого не осталось. Рядом, в Замошье, квартируют.

Генка. Отведешь меня в Дьяконовку?

Валя. Зачем это ещё?

Пользуясь минутным замешательством Вали, Генка выхватывает у неё наган.

Валя. Отдай!

Генка. Да он и не заряжен даже. Ну и хитрющая ты девица! Зачем с собой носишь? На патруль немецкий нарвёшься, они тебя сразу схватят, и не будут смотреть, заряженный наган или нет.

Валя. Ты откуда такой умный выискался? Отдай наган!

Генка. Да погоди ты орать! Помоги лучше шнур протянуть.

Валя. Что за шнур?

Генка. Не понимаешь? Шнур от взрывателя.

Валя. А взрыватель где?

Генка. Товарищ Шишмарёва, проявите уже пионерскую смекалку. Взрыватель размещён рядом с толовым зарядом, а заряд вон он, ориентировочно в пятидесяти метрах, в углублении под рельсом полотна железной дороги. По моим данным, по этому пути вот-вот должен пойти вражеский эшелон. Наша с вами задача дождаться, когда колёса головного вагона подойдут к заряду, и, как говорится, дёрнуть за верёвочку. Иными словами, при помощи шнура привести взрыватель в действие. Штука в том, что сделать это нужно в определённый момент. Если дёрнем слишком рано, поезд может успеть

затормозить. Если поздно, то взрыватель может не сработать.

Валя. Миленький, родненький, ты из партизанского отряда, что ли?

Генка. Да, гражданка Шишмарёва. Геннадий Ковалёв, в недалёком прошлом ученик средней школы номер восемьдесят пять города Ленинграда, а нынче просто Генка, боец подпольной группы.

Валя бросается Генке на шею.

Валя. Миленький, родненький, можно я с вами?

Генка. Куда ты собралась, чудак-человек? У тебя в Дьяконовке твоей, небось, мамка с младшими?

Валя. Нету никого, в Германию немцы угнали, а я убежала. И дома нет. Говорю же, пожгли деревню. Я в подполе живу с бабкой.

Генка. Получается, бабку одну бросишь?

Валя. И её в отряд, она у меня боевая, она вам хвойный отвар приготовит так, что никакого чая не захотите. А ещё мы в подполе красноармейца прячем. Раненого подобрали, выхаживаем его с бабкой.

Генка. Вот откуда наган?

Валя. Ну да…

Генка. Стыдно, товарищ Шишмарёва, таскать оружие у бойцов РККА.

Валя. Да я в разведку хожу, как фашистов увижу, сразу бабку предупреждаю, мы раненого лапником заваливаем, костёр жжём, чтоб, если с овчарками пойдут, собаки не учуяли. С наганом не так страшно.

Генка. Ой, бестолковая! Говорю же, без оружия какой с тебя спрос, пигалица и пигалица. А если при тебе наган найдут…

Валя. Я тебе сейчас покажу «пигалицу»!

Валя пытается стукнуть Генку.

Генка. Да погоди ты! Погоди, говорю, эшелон идёт.

Генка и Валя ложатся на землю и берутся за шнур. Слышен звук приближающегося поезда.

Валя. Уже дёргать?

Генка. Не смей! Рано.

Валя. Ой, мамочки. Уже?

Генка. Да не дёргайся ты!

Валя. Ой, как страшно, ой, мамочка моя!

Генка. Тащи! Изо всех сил тащи!

Слышен грохот взрыва, лязг и скрежет железа.

Сцена 4

Госпиталь. Импровизированная сцена в палате. Несколько раненых сидят или полулежат на койках. Тут же санитарки и медсёстры. Настя, Нина, Лена, Сергей и Лёша проводят новогодний концерт.

Настя. Дорогие бойцы! Приближается одна тысяча девятьсот сорок второй год. Мы, ученики средней школы номер восемьдесят пять, свято верим, что наступающий год принесёт нашей великой стране долгожданную победу над проклятым фашизмом. Мы подготовили для вас концерт. Сейчас ученицы шестого «А» класса Лена Синицына, Настя

Иваненко и Нина Розенберг исполнят для вас фигурный вальс.

Девочки танцуют, им аплодируют.

Настя. Сатирическая сценка «Подарок Гитлеру». Исполняют Сергей Ковалёв и ученики школы номер восемьдесят пять.

Выходит Серёжа, загримированный Гитлером.

«Гитлер». Швайсе-драйсе нихтен-шихтен! Ординарец!!! Ординарец!!!

«Ординарец». Я здесь, мой фюрер!

«Гитлер». Разве ты забыл, как нужно приветствовать своего фюрера?

«Ординарец». Хайль… ой-ёй-ёй…

«Гитлер». Что случилось, ординарец?

«Ординарец». Что-то руку свело!

«Гитлер». Странно! Вчера руку свело у моего обер-штабенсекретаря, сегодня руку сводит моему десятому ординарцу, а утром руку свело целому элитному батальону эс эс. Проклятые русские морозы! Да!!! Я совсем забыл, зачем позвал тебя. Скоро Новый год.

«Ординарец». Яволь, мой фюрер!

«Гитлер». А что происходит в Новый год?

«Ординарец». Не могу знать, мой фюрер!

«Гитлер». Дубина! Тупица! В Новый год все получают подарки! Твой фюрер тоже желает получить подарки!

Входит «Дед Мороз».

«Дед Мороз». Это кто тут шумит? Кто скандалит?

«Ординарец». Как ты разговариваешь с фюрером, руссише дед?!

«Гитлер». Отвечай, кто ты таков?

«Дед Мороз». Как это, кто? Я для ребятишек добрый дедушка Мороз. А для вас, фашистских захватчиков, грозный Дед Мороз. И вот вам от меня новогодние подарочки!

«Дед Мороз» достаёт дубину, лупит ею «Гитлера» и «Ординарца», прогоняя их со сцены.

«Дед Мороз». Бегите, бегите! Да крепче подштанники держите! Чтоб не видел я вас на родной советской земле!

Исполнители сценки кланяются, «Дед Мороз», не удержавшись, снова даёт пинка «Гитлеру».

Настя. Сейчас учащаяся шестого «А» класса Нина Розенберг исполнит для вас песню композитора Дунаевского.

Нина поёт песню.

Настя. Сергей Ковалёв. Фокусы!

Выходит Серёжа с ярким реквизитом.

Серёжа. Почтеннейшая публика, прошу внимания! Вы видите у меня в руках вот этот платок…

К Серёже выходит на костылях забинтованный Генка. Санитарка пытается его остановить.

Санитарка. Больной, вы куда? Вам разве можно вставать?

Генка. Серёжка, ты? Не узнаёшь? А я, главное, слышу, школа номер восемьдесят пять, школа номер восемьдесят пять… И ничего! Даже не соображаю, что моя школа-то!

Серёжа. Генка! Ты живой! Это же Генка, братцы! Генка, брат мой! Как ты, что ты, ну? Не убило! Живой!

Ребята, санитарки и раненые собираются вокруг Генки и Серёжи.

Генка. Живой. Мы по шоссе шли. Медленно, конечно, ни телеги, ни машины, на себе все эти тюки тащим, барахло своё. Тут вой, грохот. Бомбёжка началась. Все орут, как безумные, бегут кто куда. А я под тюком, кроме асфальта, ничего не вижу. Меня словно бы за шиворот ухватило и поволокло куда-то. Очнулся уже у партизан. Они меня подобрали, в отряд приняли.

Настя. Ты в партизанском отряде сражался?

Генка. Это кто? Настя?

Настя. Не узнаёшь?

Серёжа. Все изменились.

Генка. Не в том дело. Я ведь не вижу, Серёга. Доктор местная сказала, какой-то «накопленный эффект»… Когда толовый заряд под рельс закладываешь, далеко со шнуром не отползёшь, иначе большой шанс, что взрыватель не сработает. Раз небольшая контузия, два… Но это не главное! Слышите, ребята? Совсем скоро в Ленинград пойдёт хлеб.

Лена. Ой, Гена, лучше не говори. Вдруг это военная тайна?

Генка. Нет, не тайна. Фашисты об этом знают и пытаются помешать, только уж амба. Под Псковом колхозники собрали целый обоз с хлебом, с зерном для Ленинграда, и обоз этот прорывался к городу. Партизаны вели этот обоз. Первую линию обороны прорвали с

боями, ещё одна линия оставалась.

Нина. Ну? Ну же? Прорвали?

Генка. Нет пока. Уж больно яростно немец лупил, не хотел хлеб пускать в Ленинград. Меня вон как посекло! Чудо, что свои подобрали. Везучий я, видать, человек.

Лена. Эх, сколько хлеба фрицам досталось…

Генка. Ничего. Пусть подавятся. Колхозники опять обоз соберут, и партизаны его доставят в Ленинград. Главное, знайте, что вы не одни, что о вас помнят, знают, что вашим мужеством восхищаются и обязательно, слышите, обязательно обоз придёт, и кольцо прорвут…

Серёжа. Сказки это всё для малышей, Генка. Какой был наш город? С печальным лицом никого и не встретишь. Всё, что хочешь, можно было достать. А вывески какие? «Горячие котлеты», «Пирожки, квас, фрукты»…

Лена. «Кондитерские изделия»…

Серёжа. Заходи и бери, только и дело было в деньгах. Прямо не улица, а малина. А теперь чем стал Ленинград? По улицам все печальные ходят, раздражённые, едва волочат ноги. Посмотришь на разрушенные дома, на выбитые стёкла, сердце разрывается. Я на эти вывески смотрю и думаю: «Увидим ли опять весёлую жизнь?» Ленинград был городом веселья и радости, а стал городом печали и горя. Раньше каждый хотел в Ленинград – не прописывали. Теперь каждый хочет из Ленинграда – не пускают.

Настя. Товарищи! Вы как хотите, а мы не завершили наш концерт. Я сейчас прочитаю вам стихотворение Ольги Берггольц. Я, может быть, собьюсь. Я это стихотворение только один раз по радио услышала, когда Берггольц выступала и читала. Но вы меня, товарищи, не останавливайте и не поправляйте. У меня всегда была хорошая память, на «отлично» прямо. И я, товарищи, не сдамся.

Настя читает стихотворение.

Сцена 5

Настя, Лёша, Нина, Серёжа, Лена вместе идут из госпиталя.

Лена внезапно присаживается.

Нина. Лена, ты чего села?

Лена. Ребяточки, милые… Вы идите, идите.

Серёжа. Ленка, что?

Лена. Я тут посижу немножко и сама потом дойду.

Лёша. Нельзя её так оставлять.

Нина. А я знаю, почему она села.

Нина лезет Лене в карман пальто и достаёт оттуда конфету.

Нина. Вот! Она её в госпитале украла, у раненого. Я, как вошла, сразу увидела, лежит на тумбочке конфета, а Ленка прошла, и конфеты не стало.

Настя. Лена, как ты могла?

Нина. Взяла и стянула, а теперь хочет одна её съесть.

Лена. Нет, неправда… Раненый мне эту конфету сам отдал, он сказал, возьми. Он эту конфету приготовил, чтобы нам отдать.

Серёжа. А ты её потихоньку в карман сунула и молчишь?

Лена. Я для Машки, для сестры хотела… Ребятки, простите меня. Вы её заберите, мне совсем-совсем не жалко, я только устала очень, и спать мне хочется. Я чуточку отдохну и пойду.

Лёша. Она же и правда сейчас уснёт. Лена, не вздумай.

Нина. А конфету надо на всех поделить.

Лёша. Конфету получит Машка, ясно?

Раздаётся сигнал оповещения: «Граждане! Воздушная тревога! Воздушная тревога!»

Настя. Ну же, Леночка, вставай!

Серёжа. Ленка, ты это брось! Бомбоубежище рядом, давай поднимайся.

Лёша. Топай ножками, ну?

Лена. Идите, ребята, я посижу. Вы не бойтесь, мне ни чуточки не страшно, я очень устала просто.

Слышен гул самолётов.

Лёша. Тащи её, ребята!

Все пытаются поднять Лену, сил не хватает.

Настя. Лёша! Лёша, я не могу! Я не могу больше! Вытащи меня отсюда, Лёша!

Самолёты гудят всё громче. Слышны свист и грохот взрывов.

Сцена 6

Наши дни. Школьный подвал.

Настя. Лёша, не надо! Хватит! Прекрати, я не могу больше! Они все тогда погибли, да?

Лёша. Не все. Не все, слышишь?

Настя. Сколько же их было на весь Ленинград, детей?

Лёша. На начало войны было прописано больше восьмисот тысяч детей от младенцев до шестнадцатилетних, а потом прибавились беженцы. При эвакуации погибли больше ста пятидесяти тысяч ребят. От голода в десятки раз больше. Но те, кто выжил, учились,

работали на заводах, помогали в госпиталях.

Настя. Лёшка, мне так страшно. Разве может человек перенести это всё?

Лёша. Не нужно бояться. Нужно просто сделать всё, чтобы это никогда больше не повторилось, понимаешь?

Настя. Я понимаю! Только что же делать, Лёшка?

Лёша. Помнить. Для начала просто помнить и не терять эту память. Мы должны помнить. Мы должны помнить, слышишь?

Минута молчания