Фото-квест "Хочу воспеть я город свой…"
методическая разработка по краеведению (5, 6, 7, 8, 9, 10, 11 класс) на тему
Фото-квест, который позволит воочию увидеть места, воспетые в стихах знаменитых поэтов и произведениях писателей.
Скачать:
Вложение | Размер |
---|---|
![]() | 15.8 КБ |
![]() | 43.66 КБ |
Предварительный просмотр:
Фото-квест "Хочу воспеть я город свой…"
Актуальность тематики:
Понижение статуса чтения как средства интеллектуальной, духовной жизни общества – одно из самых тревожных и опасных явлений в развитии современной отечественной культуры. По данным исследований, с каждым годом в нашей стране увеличивается количество не читающих людей. Между тем, литературные произведения открывают широкий простор для работы мысли.
Цели и задачи:
– сделать как можно больше наших участников активными читателями, превратить чтение в привычку;
– способствовать становлению чтения средством самореализации и активного взаимодействия с окружающим миром;
– приобщить наших участников к чтению за счет формирования его нового имиджа;
– устроить незабываемую прогулку по Петербургу;
– воочию увидеть места, воспетые в стихах знаменитых поэтов и произведениях писателей.
Целевая аудитория:
Старшие школьники, дети вместе с родителями приятно проведут время, путешествую по красивым местам Петербурга, маршрут которых проложили для них поэты и писатели в своих произведениях.
Возраст участников:
Не ограничен, но следует учитывать состояние здоровья: квест может занять до 4 часов пешего пути (18 км).
Содержание:
Каждая команда участников получает папку, в которой содержатся:
1. Карта центра Санкт-Петербурга с отмеченными пунктами
2. Пронумерованные отрывки из различных литературных произведений, в которых подчеркнуто название места, указанного на карте.
Задача участников – пройти по заданному маршруту (не обязательно в намеченном порядке), сфотографировавшись в нужном месте, которое должно быть узнаваемо на фотографии. Сделанные фотографии выкладываются в одной из социальных сетей в Интернете.
Вариант усложнённого квеста – без карты, участники сами должны определить географическое расположение места и проложить маршрут.
Участникам предлагается следующий маршрут:
- Площадь Восстания (место встречи, выдача заданий)
- Таврический сад
- Литейный мост
- Моховая улица
- Инженерный (Михайловский) замок
- Летний сад
- Марсово поле
- Миллионная улица
- Петропавловская крепость
- Кронверкский проспект
- Мост лейтенанта Шмидта
- Улица Декабристов (бывш. Офицерская улица)
- Вознесенский проспект
- Гостиница "Астория"
- Исаакиевский собор
- Памятник Пржевальскому
- Адмиралтейство
- Эрмитаж
- Казанский собор
- Клиника Российской Военно-медицинской академии (Обуховская больница)
- Юсуповский сад
- Большая Подьяческая улица
- Старо-Калинкин мост (назначенное место сбора)
Награды участникам:
Каждый участник в конце маршрута получает историческую карту Петербурга и книгу о Санкт-Петербурге (возможно, одну из процитированных).
Предварительный просмотр:
Шимун Врочек
Метро 2033
Василеостровская никогда не относилась к очень красивым станциям, как, например, та же Площадь Восстания, где высокий свод, тяжёлые бронзовые светильники, колонны с лепниной и роскошная, «сталинская» отделка зала.
<2005>
Корней Чуковский
Мойдодыр
А от бешеной мочалки
Я помчался, как от палки,
А она за мной, за мной
По Садовой, по Сенной.
Я к Таврическому саду,
Перепрыгнул чрез ограду,
А она за мною мчится
И кусает, как волчица.
<1921>
Иосиф Бродский
Петербургский роман
Моста Литейного склоненность,
ремонт троллейбусных путей,
круженье набережных сонных,
как склонность набожных людей
твердить одну и ту же фразу,
таков ли шум ночной Невы,
гонимой льдинами на Пасху
меж Малоохтенской травы,
когда, склонясь через ограду,
глядит в нее худой апрель,
блестит вода, и вечно рядом
плывет мертвец Мазереель,
и, как всегда в двадцатом веке,
звучит далекая стрельба,
и где-то ловит человека
его безумная судьба,
там, за рекой среди деревьев,
все плещет память о гранит,
шумит Нева и льдины вертит
и тяжко души леденит.
<1961>
Александр Городницкий
Ленинградская песня
.....
Но в плеске твоих мостовых
Милы мне и слякоть, и темень,
Пока на гранитах твоих
Родные мне чудятся тени.
И тянется хрупкая нить
Вдоль темных и зыбкий обочин.
И теплятся белые ночи,
Которые не погасить.
И в "рюмочной" на Моховой
Среди алкашей утомленных
Мы выпьем за дым над Невой
Из стопок простых и граненых.
За шпилей твоих окоем,
За облик немеркнущий прошлый,
За то, что покуда живешь ты,
И мы как-нибудь проживем.
<1981>
Осип Мандельштам
Шум времени
Конный памятник Николаю Первому против Государственного Совета неизменно, по кругу, обхаживал замшенный от старости гренадер, зиму и лето в нахлобученной мохнатой бараньей шапке. Головной убор, похожий на митру, величиной чуть ли не с целого барана.
Мы, дети, заговаривали с дряхлым часовым. Он нас разочаровывал, что он не двенадцатого года, как мы думали. Зато о дедушках сообщал, что они – караульные, последние из николаевской службы и во всей роте их не то шесть, не то пять человек.
Вход в Летний сад со стороны набережной, где решетки и часовня, и против Инженерного замка охранялся вахмистрами в медалях. Они определяли, прилично ли одет человек, и гнали прочь в русских сапогах, не пускали в картузах и в мещанском платье. Нравы детей в Летнем саду были очень церемонные. Пошептавшись с гувернанткой или няней, какая-нибудь голоножка подходила к скамейке и, шаркнув или присев, пищала: "Девочка (или мальчик – таково было официальное обращение), не хотите ли поиграть в 'золотые ворота' или 'палочку-воровочку'?"
<1925>
Анна Ахматова
Летний сад
К розам хочу, в тот единственный сад,
Где лучшая в мире стоит из оград,
Где статуи помнят меня молодой,
А я их под невскою помню водой.
В душистой тени между царственных лип
Мне мачт корабельных мерещится скрип.
А лебедь, как прежде, плывет сквозь века,
Любуясь красой своего двойника.
И замертво спят сотни тысяч шагов
Врагов и друзей, друзей и врагов.
А шествию теней не видно конца
От вазы гранитной до двери дворца.
Там шепчутся белые ночи мои
О чьей-то высокой и тайной любви.
И все перламутром и яшмой горит,
Но света источник таинственно скрыт.
<1959>
Александр Пушкин
Медный всадник
Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную красивость,
В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
На сквозь простреленных в бою.
Люблю, военная столица,
Твоей твердыни дым и гром,
Когда полнощная царица
Дарует сына в царской дом,
Или победу над врагом
Россия снова торжествует,
Или, взломав свой синий лед,
Нева к морям его несет
И, чуя вешни дни, ликует.
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо как Россия,
Да умирится же с тобой
И побежденная стихия;
Вражду и плен старинный свой
Пусть волны финские забудут
И тщетной злобою не будут
Тревожить вечный сон Петра!
<1833>
Александр Дюма
Учитель фехтования
Горголи был одним из красивейших мужчин столицы и отважнейших генералов русской армии. По прихоти судьбы, некий крупный мошенник был похож на него, как две капли воды. Пройдоха решил использовать это сходство: он надел генеральскую форму, серую шинель с большим воротником, какую носил Горголи, достал экипаж и лошадей, в точности похожих на экипаж градоначальника, одел кучера точно так же, как одевался кучер Горголи, и в таком виде явился к богатому купцу на Большую Миллионную улицу.
– Узнаете меня? – спросил он, – я Горголи, петербургский полицеймейстер.
– Как же, узнаю, ваше превосходительство.
– Мне немедленно нужны двадцать пять тысяч рублей. Не хочу ехать домой, так как дорога каждая минута. Дайте мне, пожалуйста, эту сумму и пожалуйте завтра утром ко мне, чтобы получить ее.
– Ваше превосходительство, – сказал купец, весьма польщенный вниманием полицеймейстера, – быть может, вам угодно больше?
– Э.., ну, хорошо, дайте тридцать тысяч.
– С удовольствием, ваше превосходительство.
– Мерси! Завтра в девять часов жду вас у себя. Мошенник тут же садится в свой экипаж и уезжает галопом по направлению к Летнему саду.
<1840>
Сергей Андреевский
У Петропавловской крепости
У самых вод раскатистой Невы,
Лицом к лицу с нарядною столицей,
Темнеет, грозный в памяти молвы,
Гранитный вал с внушительною спицей.
Там виден храм, где искони внутри
Опочивают русские цари,
А возле стен зарыты коменданты,
И тихий плач в гробницы льют куранты,
И кажется, на линию дворцов,
Через Неву, из недр иного света,
Глядят в столицу тени мертвецов,
Как Банко тень на пиршество Макбета..
<1881>
Чижъ Антон
Божественный яд
В угловой комнатке, отгороженной от общего коридора тонкой перегородкой, которую он гордо называл «кабинетом», Курочкин переоделся в тряпье и, сев перед маленьким зеркальцем, ловко наклеил фальшивую бородку. Отойдя на шаг и оглядев свой маскарад, Филимон остался доволен.
Он начал обход с трактира Арсентьева на Кронверкском, заказав у полового чайную пару и шкалик. За теплой беседой под чаек и водочку можно узнать многое. Филимон оглядел зал и быстро заприметил субъекта, отчаянно желавшего выпить. Он налил себе рюмку и подмигнул. Этого оказалось достаточно.
Разговор завязался быстро. Мужичок оказался местным завсегдатаем и, в свободное от трактира время подрабатывая мелкими услугами в ближайшем доме, знал все и про всех. Он рассказал филеру, что хозяин трактира жулик, что в «каток» он ставит протухшие закуски, что половые воруют от хозяина чаевые, что тетка Анфиса снюхалась со слесарем Перовым и теперь бегает к нему, почитай, каждый день.
<2006>
Вадим Шефнер
Записки зубовладельца
Когда я спустился по лестнице к вахте, вахтерша беспрепятственно открыла мне дверь: по моему искаженному страданьем лицу было видно, что я иду на улицу не с аморальными целями.
Общежитие находилось на Васильевском острове. Невский же проспект расположен на другом берегу Невы. Так как никакого транспорта в этот час уже не было, я решил повторить свой зимний пешеходный маршрут: Шестая линия − мост Лейтенанта Шмидта − площадь Труда − бульвар Профсоюзов − улица Герцена − Невский.
<1972>
Чижова Елена
Время женщин
Евдокия сидит. Губы сухие, тонкие. Прям в ниточку свела.
– Вчера, на Офицерской, гляжу, опять копают. Яму огромную вырыли, пар из нее – клубами. Сбоку мостки, по краю треноги выставили. Софью веду, батюшки, нечистая сила: из-под земли-то голоса. Кто ж это там – в кипятке? Глянула: мужики. Двое, морды грязные, под трубой ковыряются. Так и смеются еще: «Чего, бабка, напугалась?» Напугаешься тут. Бесы, прости Господи! Роют, роют. Скоро насквозь расковыряют. Не сидится им на земле.
– На Офицерской-то – где? – Гликерия сахарку наколола, высыпала в блюдце. Сама ма-аленькая. Как воробышек.
– Да тут, за углом. Как она у них? Декабристов.
Гликерия сахарок сосет – задумалась:
– Декабристы-то эти когда прославились? В революцию или в войну?
– Бог с тобой. – Ариадна плечиком пожимает. – Это же еще в прошлом веке. Декабрьское восстание восемьсот двадцать пятого года. Против крепостного права.
Образованная. Книжки читает. Цельная полка у ней.
<2010>
Николай Гоголь
Нос
Марта 25 числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие. Цирюльник Иван Яковлевич, живущий на Вознесенском проспекте (фамилия его утрачена, и даже на вывеске его − где изображен господин с запыленною щекою и надписью: "И кровь отворяют" − не выставлено ничего более), цирюльник Иван Яковлевич проснулся довольно рано и услышал запах горячего хлеба. Приподнявшись немного на кровати, он увидел, что супруга его, довольно почтенная дама, очень любившая пить кофей, вынимала из печи только что испеченные хлебы.
− Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, − сказал Иван Яковлевич, − а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком.
(То есть Иван Яковлевич хотел бы и того и другого, но знал, что было совершенно невозможно требовать двух вещей разом, ибо Прасковья Осиповна очень не любила таких прихотей.) "Пусть дурак ест хлеб; мне же лучше, − подумала про себя супруга, − останется кофию лишняя порция". И бросила один хлеб на стол.
<1832>
Владимир Маяковский
Последняя петербургская сказка
Стоит император Петр Великий,
думает:
"Запирую на просторе я!" –
а рядом
под пьяные клики
строится гостиница "Астория".
Сияет гостиница,
за обедом обед она
дает.
Завистью с гранита снят,
слез император.
Трое медных
Слазят
тихо,
чтоб не спугнуть Сенат.
Прохожие стремились войти и выйти.
Швейцар в поклоне не уменьшил рост.
Кто-то
рассеянный
бросил:
"Извините",
наступив нечаянно на змеин хвост...
<1916>
Анна Ахматова
Стихи о Петербурге
Вновь Исакий в облаченьи
Из литого серебра...
Стынет в грозном нетерпеньи.
Конь Великого Петра.
Ветер душный и суровый
С черных труб сметает гарь...
Ах! своей столицей новой
Недоволен государь.
<1913>
Михаил Веллер
Легенды Невского проспекта
Фима же, небрежно при выходе нацепив галстук на собственную шею, как бы приводя себя в порядок после духоты и толкотни музея, погулял небрежно в Александровский сад и шлепнулся на скамью у памятника Пржевальскому.
– Это тебе не верблюдов доить, – с назидательной покровительственностью сказал он памятнику.
Перечитал, смял и на всякий пожарный случай выкинул в урну листочек с самодельным своим русско-английским разговорником: английским он владел, как всякий нормальный советский инженер, несколько лучше обезьяны, но гораздо хуже эскимоса.
– Боже, какой писк моды! потрясэ! – оценили в отделе буйный попугайский колер его добычи. – Где оторвал?
– Дядя в подарок привез, из Швеции, – с удовольствием поведал Фима, легко опровергая теорию о невозможности для мужчины родить, причем сразу пожилого ответственного двоюродного дядю, бывающего в загранкомандировках.
<1993>
Николай Агнивцев
Старинный город
Санкт-Петербург − гранитный город,
Взнесенный Словом над Невой,
Где небосвод давно распорот
Адмиралтейскою иглой!
Как явь, вплелись в твои туманы
Виденья двухсотлетних снов,
О, самый призрачный и странный
Из всех российских городов!
Недаром Пушкин и Растрелли,
Сверкнувши молнией в веках,
Так титанически воспели
Тебя − в граните и в стихах!
И майской ночью в белом дыме,
И в завываньи зимних пург
Ты всех прекрасней - несравнимый
Блистательный Санкт-Петербург!
<1923>
Анна Леун
Родительский дом
Очень хочется хоть на денёчек
Посетить мой родительский дом,
Где цветами горел огонёчек
И судьбы описания − том.
Там я мудрые книжки читала,
Написала свой первый пейзаж,
О любви разделённой мечтала,
Как войду первый раз в Эрмитаж...
Там, у горной любимой речушки
Написала свой первый стишок,
Там с лица выводила веснушки,
Растирая лимон в порошок.
Там училась и классику слушать,
В вальсе лёгком кружа, как цветок,
Понимая и сердце, и душу,
И стремительный жизни поток.
Треск дровишек горящих в печурке
Разжигал не наивную страсть...
Даже в маленькой кошечке Мурке
Вижу с домом родительским связь.
Саша Черный
На невском ночью
Темно под арками Казанского собора.
Привычной грязью скрыты небеса.
На тротуаре в вялой вспышке спора
Хрипят ночных красавиц голоса.
Спят магазины, стены и ворота.
Чума любви в накрашенных бровях
Напомнила прохожему кого-то,
Давно истлевшего в покинутых краях...
Недолгий торг окончен торопливо −
Вон на извозчике любовная чета:
Он жадно курит, а она гнусит.
Проплыл городовой, зевающий тоскливо,
Проплыл фонарь пустынного моста,
И дева пьяная вдогонку им свистит.
<1913>
Александр Пушкин
Пиковая дама
Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.
− Туз выиграл! − сказал Германн и открыл свою карту.
− Дама ваша убита, − сказал ласково Чекалинский.
Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдёрнуться.
В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его...
− Старуха! − закричал он в ужасе.
Чекалинский потянул к себе проигранные билеты. Германн стоял неподвижно. Когда отошёл он от стола, поднялся шумный говор.
− Славно спонтировал! − говорили игроки. Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом.
Германн сошёл с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: "Тройка, семёрка, туз! Тройка, семёрка, дама!.."
<1833>
Федор Достоевский
Преступление и наказание
Прежде, когда случалось ему представлять все это в воображении, он иногда думал, что очень будет бояться. Но он не очень теперь боялся, даже не боялся совсем. Занимали его в это мгновение даже какие-то посторонние мысли, только все ненадолго. Проходя мимо Юсупова сада, он даже очень было занялся мыслию об устройстве высоких фонтанов и о том, как бы они хорошо освежали воздух на всех площадях. Мало-помалу он перешел к убеждению, что если бы распространить Летний сад на все Марсово поле и даже соединить с дворцовым Михайловским садом, то была бы прекрасная и полезнейшая для города вещь. Тут заинтересовало его вдруг: почему именно во всех больших городах человек не то что по одной необходимости, но как-то особенно наклонен жить и селиться именно в таких частях города, где нет ни садов, ни фонтанов, где грязь и вонь, и всякая гадость. Тут ему вспомнились его собственные прогулки по Сенной, и он на минуту очнулся. "Что за вздор, − подумал он. − Нет, лучше совсем ничего не думать!"
<1865>
Михаил Салтыков-Щедрин
Дневник провинциала в Петербурге
Напрасно напрягал я взоры в темноту – я никого не мог различить. Даже кокотки были как будто все на одно лицо, – и только по большей или меньшей смелости жаргона можно было различить большую или меньшую знаменитость. Были такие, около которых раздавалось непрерывное бряцание, – это, конечно, самые счастливые, имевшие в перспективе ужин у Бореля и радужную бумажку; но были и такие, которые кружились совсем-совсем одни и быть может, осуждены были на последние два двугривенных нанять ваньку, чтоб вернуться на Вознесенский проспект или в Подьяческую. Прокоп был счастливее меня; он как-то и в тьму ухитрялся проникнуть, и беспрестанно толкал меня в бок, спрашивая: "Это кто?.. вон, высокий в плаще?" или: "А этот вон, в белом жилете, с закрученными усиками... это директор департамента, кажется? Ну да, он! он и есть!"
<1970>
Николай Гоголь
Шинель
Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание.
По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы − ловом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной.
<1842>
По теме: методические разработки, презентации и конспекты
Анализ воспит. работы.
Содержание анализа ВР в 5 классеРазделы:1. Анализ эффективности целеполагания и планирования воспитательного процесса в классе в прошедшем году. 2. Анализ развития учащихся класса 3. Анализ ...
![](/sites/default/files/pictures/2012/01/28/picture-52771.jpg)
Своя игра "Люби и знай свой город"
Презентация выполненная в виде Своей игры. Пять категорий вопросов по истории Серпухова. Вопрос выбирается на втором слайде. При втором щелчке на слайде с вопросом появляется правильный ответ....
Краеведческая викторина "Узнай свой город"
Викторина разработана в рамках образовательной программы краеведческого направления "Знай и люби свой край". При ее составлении использованы фото серии "Владимирская губерния в начале 20 в."Посл...
Проект "Познаю свой город"
Маршрут выходного дня...