Московские бульвары двести лет назад
материал по истории (8 класс) на тему

Образовательная экскурсия

Московские бульвары

двести лет назад…

Я предлагаю совершить прогулку по московским бульварам — Никитскому, Тверскому, Страстному, но не современным, а времён наполеоновского нашествия и пожара 1812 г.

Свою экскурсию я хочу начать строками из раннего стихотворения Пушкина (1814), написанного по свежим впечатлениям от нашествия Наполеона.

Где ты, краса Москвы стоглавой,

Родимой прелесть стороны?

Где прежде взору град являлся величавый,

Развалины теперь одни;

        Москва, сколь Русскому твой зрак унылый страшен!

        Исчезли здания вельможей и царей;

        Всё пламень истребил. Венцы затмились башен,

        Чертоги пали богачей.

Москва, которую Пушкин так часто вспоминал во времена разлуки с ней, во многом уже не похожа была на ту, какой он в последний раз видел её в 1811 г. После пожара 1812 г. Москва представляла собой, по выражению одного из современников, «обширный очаг пепла».

О начале войны в Москве узнали 15 июня, когда был получен и напечатан в «Московских ведомостях» царский рескрипт, в котором император Александр Павлович объявлял: «Французские войска вошли в пределы Нашей Империи… И потому не остаётся мне иного, как поднять оружие и употребить все врученные Мне Провидением способы к отражению силы силою. Я надеюсь на усердие Моего народа и на храбрость войск Моих… Провидение благословит праведное дело. Оборона Отечества, сохранение независимости и чести народной принудило Нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моём».

Многие современники вспоминают, какое сильное потрясение испытали они при первом известии о начале войны. Ростовский купец М.И.Маракуев, оказавшийся в это время в Москве, пишет, что при чтении манифеста «холодный пот выступил по всему моему телу». Д.Н.Свербеев, будущий дипломат и литератор, а тогда 12-летний подросток, вспоминает: «Отец молча дал мне в руки рескрипт императора Александра к президенту Государственного Совета Салтыкову и приказ по армии. Наполеон перешёл Неман и вступил в Россию. Я от слёз не мог кончить чтения и убежал к себе».

Прошлое Бульварного кольца

Мы стоим на площади Арбатских ворот, и поэтому начнём нашу экскурсию с краткого рассказа об истории бульваров.

К середине XVI в., в царствование Ивана Грозного, город перешагнул за пределы Кремля и примыкающего к нему Китай-города. Для защиты Загородья, или Большого Посада, как именовались новые части города, от набегов неприятеля по линии современного Бульварного кольца насыпали Земляной вал.

Однако для отражения вражеских войск Земляной вал с деревянными воротами был плохо приспособлен. Поэтому в 1586 г. сын Ивана Грозного, царь Фёдор, «повеле на Москве делати град Каменный», дав ему имя «Царёв Белый Каменный город».

Новая стена воздвигалась на кромке уже существовавшего Земляного вала, то есть тоже проходила по линии нынешнего Бульварного кольца. Протянулась она и вдоль берега Москвы-реки — от современного Соймоновского проезда до Водовзводной башни Кремля — и от устья Яузы до угловой башни Китай-города, стоявшей в конце Китайгородского проезда, на Москворецкой набережной. Таким образом, Белый город, дополняемый с юга Кремлёвской и Китайгородской стенами, образовал замкнутый оборонительный пояс длиной около 10 км.

Руководил строительством крупнейший зодчий той эпохи – русский «горододелец» Фёдор Савельевич Конь. Он же строил впоследствии мощные крепостные стены Смоленска.

Позднее название Белый город перешло и к территории, которую охватила стена.

Почему же стена, построенная из красного кирпича, называлась Белым городом?

Есть сведения, что стена с белокаменным основанием была, кроме того, побелена известью. Отсюда и название.

Давным-давно исчезнувшая крепостная стена оставила прочный след в московской топонимике. Места пересечений радиальных улиц с Бульварным кольцом мы привыкли называть воротами: Никитские, Петровские, Сретенские, Арбатские и др. Это память о некогда реальных воротах Белого города, надёжно перекрывавшего противнику доступ к центральной части Москвы.

В середине XVIII в. стена Белого города потеряла своё фортификационное значение: она отстала от уровня развившейся военной техники, да и неприятель перестал беспокоить вторую столицу окрепшего и расширившегося государства. Сама же Москва разрослась за пределы не только Белого города, но и следующего за ним оборонительного пояса – Земляного вала, проходившего по линии нынешнего Садового кольца. Все это привело к тому, что сооружение пришло в запустение, стало ветшать и разваливаться.

С 1760-х гг. камни и кирпичи Белого города с разрешения властей шли на постройку казённых зданий: Воспитательного дома, резиденции генерал-губернатора. Как видно, стена не только разваливалась сама, но и планомерно разбиралась для текущих строительных нужд. Дольше всего держались башни, приспособленные под жильё и лавки.

В середине 1770-х гг. Каменному приказу предписывалось «место под тем бывшим (то есть Белым. — Авт.) городом разровнять и ко украшению города обсадить деревьями, а излишний щебень и землю употребить в пользу обывателей».

Это первое упоминание о замене Белого города зелёными насаждениями. История не сохранила имени автора идеи: возможно, это были В.И.Баженов, Б.Растрелли или И.Е.Старов – во всяком случае, кто-то из блестящей плеяды архитекторов, окружавших Екатерину II.

Однако московское начальство не спешило с осуществлением этой идеи. Только в 1782–1784 гг. при энергичном главнокомандующем Москвы графе Захаре Чернышеве (герой Семилетней войны, взявший в 1760 г. Берлин) дело сдвинулось с мёртвой точки. На отрезке от Никитских до Петровских ворот все строения были снесены, вал срыт, ров засыпан, «дистанция» выпрямлена и выровнена. На ней появились посаженные в два ряда берёзки, но вскоре они засохли. В остальной части кольца всё оставалось по-прежнему.

Почему же саботировался приказ всемогущей императрицы? Разгадка проста: отведенная под обсадку полоса во многих местах уже была застроена казёнными и «партикулярными», то есть частными, строениями, в том числе и прочными каменными. Сносить казённые дома у московских властей не поднималась рука, владельцы же частных зданий, разумеется, всеми правдами и неправдами сопротивлялись реализации проекта.

Только в 1796 г., уже при Павле I, появился первый московский бульвар – Тверской. Вместе с ним привилось на русской почве и само слово «бульвар». Заимствовано оно было из французского языка — «boulevard», а во французский пришло из немецкого — «Bolwerk», что означает «крепостная стена». Обычай устраивать на месте упраздняемых крепостных стен аллеи, окаймлённые зелёными зонами, деревьями и кустами, давно уже был известен во Франции. Отсюда и смещение понятий «Bolwerk — boulevard», то есть место, где проходила городская стена, становилось зелёной полосой. То же самое произошло и в Москве.

Написание и произношение этого вновь приобретенного русским языком слова долгое время – под влиянием французского источника – колебались: то «бульвар», то «булевар», а иногда и «булевард». Только к середине позапрошлого века окончательно утвердилось «бульвар».

А простой трудящийся люд переиначил это иностранное словцо по-своему: «гульвар»: «Коли люди на нем гуляют, стало быть, гульвар».

По-настоящему бульварное кольцо сложилось уже после пожара 1812 г. и освобождения белокаменной столицы от нашествия Наполеона.

«Пожар способствовал ей много к украшенью», — знаменитый грибоедовский парадокс подразумевал, безусловно, и украшение Москвы живописными, цветущими бульварами.

Первым из них возродился Тверской. А в 1820-е гг. благоустройство всех 11 бульваров было завершено.

После 1812 г. кварталы Бульварного кольца, почти полностью выгоревшие, стали быстро отстраиваться. Здесь появилось множество дворянских особняков, построенных в стиле позднего классицизма – ампира. Немало этих изящных строений, отличающихся строгой симметрией и благородством форм, с обязательным портиком посередине, сохранилось до наших дней.

Площадь Арбатских ворот

Это одна из старейших площадей Москвы, она образовалась там, где дороги в Смоленск и Новгород пересекались со стеной Белого города.

Окружающая местность была застроена уже в XIV-XV вв. и именовалась Арбатом, что по-арабски означает «предместье».

В 1770-х гг. пересекавшая нынешнюю площадь стена Белого города была уже разобрана; но башня с воротами простояла дольше всех остальных — до 1792 г. После её сноса образовалась площадь, которая очень мало напоминала современную.

В конце Пречистенского бульвара в 1808 г. знаменитый зодчий К.И.Росси построил деревянный театр невиданной красоты. Современники писали, что здание это напоминает здание петербургской Биржи – одну из архитектурных жемчужин северной столицы… В связи с открытием театра Арбатская площадь была выровнена и вымощена. Однако в пожар 1812 г. театр сгорел дотла. Он стоял на том месте, где сейчас находится памятник Н.В.Гоголю.

После изгнания Наполеона площадь была заново обстроена каменными домами. Путеводитель 1831 г. сообщал о ней: «…одна из пространнейших площадей по бульвару Белого города: входите в оную, и огромность зданий с различными формами архитектуры поражает ваши взоры».

Восторги были преувеличены. Площадь была втрое меньше теперешней, а высота гражданских строений не превышала трёх этажей.

Дом на углу Арбата и улицы Новый Арбат (в советское время – проспект Калинина) появился в начале XIX в., выгорел в пожар 1812 года, но вскоре был восстановлен. Еще в 1872 г. здесь открылся трактир «Прага», который московские извозчики не без основания переименовали в «Брагу». В 1902 г. купец Тарарыкин переоборудовал трактир под шикарный ресторан, ставший излюбленным местом встреч интеллигенции.

Никитский бульвар

В советское время бульвар назывался Суворовским, это название он получил в 1950 г., когда отмечалось 150-летие со дня смерти великого полководца, жившего неподалеку отсюда. Историческое же название связано с Никитскими воротами, к которым он выходит.

Бульвар был устроен вскоре после 1812 г., когда на месте скрытого городского вала здесь двумя рядами были посажены липы. Поэтому здания, расположенные вдоль бульвара, преимущественно относятся к послепожарной Москве. Эти места облюбовало для своих особняков московское дворянство.

В 1845 г. В.Г.Белинский писал: «…обе линии по сторонам Тверского и Никитского бульваров состоят преимущественно из "господских" (московское слово) домов».

«Путеводитель по Москве» (1881) сообщал о Никитском бульваре: «Днём тут встретите исключительно гуляющих детей с их няньками и боннами; вечером же он служит большею частью для милых свиданий».

В архитектурном отношении дом № 6 невыразителен, но история его интересна. Полагают, что нижние два этажа дома, выходящие на бульвар, сохранились с XVIII в., то есть пережили пожар 1812 г.; два верхних относятся уже к XIX столетию. В грибоедовские времена здание принадлежало директору московских театров Ф.Ф. Кокошкину. У него часто собирались на лекции и любительские спектакли литераторы и актеры начала XIX в. Здесь же помещалась театральная типография, печатавшая афиши и пьесы.

Соседнее здание № 8а, стоящее с отступом от красной линии, за оградой, имеет возраст весьма почтенный – более 200 лет. То есть этот дом также пережил пожар 1812 г. Здесь в 1826 г. жил большой любитель литературы — друг Пушкина полковник С.Д.Киселёв. Внешний облик дома с той поры неузнаваемо изменился. В 1877 г. по заказу нового владельца — купца, здание полностью перестраивает, надстраивает и снабжает безыскусной лепниной архитектор А.И. Вивьен. Это оформление в основе своей сохранилось до наших дней. Сейчас его занимает Центральный Дом журналиста.

Стоящий рядом дом № 8 не кажется нам особо старинным. Между тем в основе своей это одно из строений послепожарной Москвы, фасад которого поначалу был украшен нарядным восьмиколонным портиком. При надстройке третьего этажа в 1889 г. портик был уничтожен, отделка изменена. С середины 1900-х гг. до начала 1910-х здесь жила выдающаяся певица А.В. Нежданова, а в 1918–1930 гг. помещалось издательство братьев Сабашниковых, выпустившее много ценных и полезных книг.

Далее, под № 10, хорошо сохранившийся, весьма скромной архитектуры дом 1830-х гг. В таких домах обычно снимали квартиры мелкие чиновники, офицеры, торговцы. Во дворе двухэтажное здание XVIII в., подвергшееся неоднократным переделкам.  

Пройдём дальше. В доме № 11 легко угадываются остатки барской усадьбы начала XIX в. Дом обезображен многочисленными перестройками и пристройками, производившимися в течение всего XIX в. Оба флигеля, тоже не раз переделанные, построены позднее главного корпуса, в 1848 г.

Подлинной жемчужиной не только Бульварного кольца, но и всей Москвы можно смело назвать усадьбу (№ 12а), состоящую из двухэтажного флигеля, главного трехэтажного корпуса и одноэтажного служебного строения. Этот замечательный памятник классической архитектуры начала XIX в. – творение одного из наиболее ярких зодчих этого направления — Д. Жилярди. Строился он в 1818–1821 гг. по заказу дворян Луниных, к семье которых принадлежал и известный декабрист М.С.Лунин. Здания чрезвычайно гармоничны как в целом, так и в деталях, отличаются изяществом линий и очень удачным расположением света и теней.

Луниным усадьба принадлежала очень недолго: уже в 1821 г. она была продана Государственному банку, во владении которого и находилась почти сто лет. Сейчас там расположился Музей искусства народов Востока.

Угловой дом Большой Никитской и Никитского бульвара (№ 23 по Большой Никитской) относится к первой половине XVIII в. — на плане 1753 г. уже стоят двухэтажные палаты. В конце XVIII в. им владеет тайный советник Н.Н. Салтыков, подаривший его дочери, вышедшей замуж за князя Я.И. Лобанова-Ростовского. В начале XIX в. усадьба переходит к князю Д.И.Лобанову-Ростовскому, министру внутренних дел. Дом этот пережил пожар 1812 года.    

Посмотрим направо: с угла улицы виднеется дом № 26 по Большой Никитской (он находится на углу Б. Никитской и Леонтьевского переулка). Этим домом владел генерал-майор П.Поздняков. У себя он устроил крепостной театр. Когда Москва была захвачена французами, Наполеон открыл здесь, на Большой Никитской, свой театр. Со всего города собрали оставшихся актёров и актрис (кстати, исключительно французского происхождения). К сожалению, они влачили к тому времени нищенское существование. Не было и подходящих костюмов. Впрочем, последний вопрос был решён радикально. Граф Дюма нашел в Кремле несколько сундуков с царской одеждой и, особо не церемонясь, привез её в театр. С бельём всё обстояло несколько сложнее. Однако это уже были личные проблемы лицедеев.

Внешне всё обстояло хоть куда. Занавес – из дорогой парчи. Отделка лож – сплошь дорогая драпировка. Зал освещался потрясающим серебряным паникадилом на 170 свечей – разумеется, его стащили из какой-то церкви. Весь реквизит, конечно, подлинный. Если серебро – то чистое. Золото – тоже. Сценические костюмы – из царских покоев…

Солдаты во время спектаклей курили трубки, а когда со сцены раздавались слова о величии Франции, вставали, махали медвежьими шапками и кричали: «Да здравствует наш император!» После спектакля, разумеется, устраивались шумные пирушки.

Правда, сам Наполеон не посещал этот театр. Да и не было нужды – ему устраивали и спектакли, и концерты на дому.

Когда французы вышли из Москвы, поздняковский театр возобновил свою деятельность: теперь со сцены прославлялась слава русского оружия, а пожертвования от спектаклей шли на помощь пострадавшим от пожара и на излечение увечных воинов.  

Тверской бульвар

Это не только старейший, но и знаменитейший из всех московских бульваров. Ни одно из остальных звеньев «кольца» не упоминается в литературных произведениях, мемуарах и исторических документах столь же часто, как Тверской бульвар.

Первый из московских бульваров, Тверской был разбит летом 1796 г., руководил его устройством архитектор С.Карин. Сначала тут были посажены берёзки, но влаголюбивые деревья быстро засохли, и их заменили липами. Очень скоро бульвар стал любимым местом прогулок московского барства. Есть сведения, что неимущий люд, во всяком случае, в разгар гулянья, сюда не допускался. Своим «зелёным клубом» называли бульвар московские дворяне.

Едва ли не первое упоминание о нашем бульваре в литературе принадлежит перу замечательного писателя и историка Н.М. Карамзина. В «Записках старого московского жителя», опубликованных в 1803 г., он пишет о тоненьких ещё деревцах Тверского бульвара и жалуется, что они дают мало тени.

Одно из самых ярких описаний допожарного Тверского бульвара оставил К.Н. Батюшков в замечательном очерке «Прогулка по Москве» (1811): «Вот жалкое гульбище для обширного и многолюдного города, какова Москва; но стечение народа, прекрасные утра апрельские и тихие вечера майские привлекают сюда толпы праздных жителей. Хороший тон, мода требуют пожертвований: и франт, и кокетка, и старая вестовщица (т.е. сплетница), и жирный откупщик скачут в первом часу утра с дальних концов Москвы на Тверской бульвар. Какие странные наряды, какие лица! Здесь вы видите приезжего из Молдавии офицера, внука этой придворной ветхой красавицы, наследника этого подагрика, которые не могут налюбоваться его пестрым мундиром и невинными шалостями; тут вы видите провинциального щеголя, который приехал перенимать моды и который, кажется, пожирает глазами счастливца, прискакавшего на почтовых с берегов Секваны (Сены) в голубых панталонах и в широком безобразном фраке. Здесь красавица ведёт за собою толпу обожателей, там старая генеральша болтает со своей соседкой, а возле их откупщик, тяжёлый и задумчивый, который твёрдо уверен в том, что Бог создал одну половину рода человеческого для винокурения, а другую для пьянства, идёт медленными шагами с прекрасной женой и с карлом… Шалун напевает водевили и травит прохожих своим пуделем, между тем как записной стихотворец читает эпиграмму и ожидает похвалы или приглашения на обед. Вот гуляние, которое я посещал всякий день… Совершенная свобода ходить взад и вперёд с кем случится, великое стечение людей, знакомых и незнакомых…»

На бульвар привозили детей. Известно, что по Тверскому с немцем-гувернёром прогуливался маленький Грибоедов, а гувернёр-француз сопровождал в таких прогулках будущего декабриста Никиту Муравьёва.

Устраивались на Тверском бульваре и «променадные концерты». Один француз, побывавший в Москве ещё до войны 1812 года, писал, что на бульваре «в означенные дни играет музыка, поют песельники довольно приятные русские песни, пляшут и подпевают цыгане».  

Что же произошло в 1812 г.? «Воспоминания о Москве в 1812 году» А.Г. Хомутовой воссоздают события и настроения того времени день за днём: «На другой день это известие (о начале войны. – Авт.) заняло все умы: ездили друг к другу, чтобы сообщить его; останавливались на улицах, чтобы перемолвиться… Следующие дни прошли в праздных толках и догадках… По вечерам, следуя модному обычаю, много народа собиралось на бульваре (имеется в виду Тверской бульвар. – Авт.); тревожные толпы, в мрачном настроении, проходили по нём, прислушиваясь к речам говорунов, которые рассказывали то, что успели узнать, проведать, а иной раз и выдумать. Н.Н.Демидов в коротком плаще, из-под которого видны были его вышитые панталоны, шёл с грустным видом, совершенно расстроенный, испуская вздохи – не все, однако, о бедствиях Отечества. В.П.Бахметев в изящном костюме устремлялся вслед за ним со своими племянницами, свеженькими цветочками в ту пору… Они кокетливо кивали головой князю Николаю Гагарину, который в небрежной позе сидел на скамейке, не слушая болтовни семенившего около него Бартенева. Вяземский порхал около хорошеньких женщин, мешал любезности и шутки с серьёзными тогдашними толками. Василий Пушкин подвигался за ним тяжелыми шагами; его широкое добродушное лицо выражало полнейшую растерянность; впервые, при разговоре о Наполеоне, он не решился рассказать, как он имел счастие представляться ему. В обществе господствовала робкая, но глухая тревога: все разговоры вращались около войны: одерживались победы, терпелись поражения, заключались договоры. Но всего более распространено было мнение, что Наполеон, после двух-трёх побед, принудит нас к миру, отняв у нас несколько областей и восстановив Польшу, — и это находили вполне справедливым, великолепным и ничуть не обидным!»

Но в этой разноголосице мнений первых дней войны, отразивших растерянность людей, довольно скоро преобладающим стало совсем иное настроение. О нем-то и пишет С.Г.Волконский, тогда ротмистр Кавалергардского лейб-гвардии полка, рассказывая о начале войны: «Мщение и мщение было единственным чувством, пылающим у всех и у каждого. Кто не разделял этого, — и весьма мало их было, — почитался отверженным, презирался… И хотя были некоторые, которые предвещали, что затеянная борьба не по рукам нам, но их было весьма мало, и зловещее их предсказание почитали трусостью; их не оспаривали, но слова их внушали к ним одно презрение.

Порыв национальности делом и словом высказывали при каждом случае. Удалившиеся из военной службы вступали в оною; молодежь стремилась приобретать чтением военных книг более познаний в военном деле. Литература воспевала, выясняла всякую особенность патриотических прежних событий отечественных.

В домашнем кругу отцы благословляли детей своих, жёны – мужей, любовницы – милых сердцу на святое дело, близкое каждому русскому».

Приезд императора 14 июля, объявление о начале записи в ополчение и избрание начальником Московского ополчения генерала от инфантерии М.И.Кутузова всколыхнуло Москву и прилегающие к ней губернии.

Запись в ополчение шла успешно, она производилась во многих пунктах. Известные богачи — Салтыков и Дмитриев-Мамонов — на собственные средства сформировали два кавалерийских полка. Вербовка в эти полки происходила в специальных палатках, установленных в местах народных гуляний, в том числе на Тверском бульваре. Палатки, как рассказывает современник, имели роскошный вид, возле них играла военная музыка, «внутренность военных палаток украшалась блестящим, симметрически расставленным оружием: карабинами, саблями и другими военными доспехами, фарфоровыми вазами, наполненными фруктами, и бутылками с разными винами. В середине палатки находился стол, покрытый красным сукном, обложенный по краям золотым галуном с большими кистями; на столе лежала книга в пунцовом бархатном переплёте с золотым гербом Российской Империи. Молодые люди вписывали свои имена в эту книгу и с того времени считались принадлежащими к военной службе». Записавшиеся сразу получали обмундирование и выходили на бульвар в мундире.

Одна из светских дам, не скрывая, что явилась на бульвар, чтобы «ещё раз блеснуть своим изящным туалетом», так описывает бульварную публику конца июля 1812 г: «Там стучали шпоры и толпилось множество новых военных, так как все чиновники променяли перо на шпагу. Гагарин и Салтыков щеголяли своими мундирами, и не одно сердечко летело за ними вслед или разрывалось пред разлукой. Н.Н.Демидов украсился эполетами и всё пытался снять свою шляпу с перьями, постоянно забывая, как военные отдают честь. На гулянье было много народу». Там же она встретила и П.А.Вяземского в мундире Мамоновского полка^[1]. О бульваре того времени рассказывает и А.Д.Бестужев-Рюмин: «Множество приезжих из деревень наполняло вечерние гулянья на бульварах, так что тесно от них было; все почти были в мундирах Московского ополчения, вооруженные, готовые кровью своею искупить мать русских градов; но мало-помалу эта толпа становилась реже и реже, а недели через три бульвары и вовсе опустели».

Московское ополчение уходило навстречу приближающемуся французскому войску. Оно присоединилось к армии у Бородина и участвовало в Бородинском сражении. Там, на поле битвы, встретились многие из тех, кто раньше встречался на Тверском бульваре.

Тверской бульвар во время вступления французов в Москву и начала великого московского пожара 1812 г. описаны А.И. Герценом, родившемся на Тверском бульваре в тот год. С рассказа об этом начинается его книга воспоминаний «Былое и думы»: «…Вера Артамоновна, ну, расскажите мне ещё разок, как французы приходили в Москву, — говаривал я, потягиваясь на своей кроватке, обшитой холстиной, чтоб я не вывалился, и завертываясь в стёганое одеяло.

— И! что это за рассказы, уж столько раз слышали, да и почивать пора, лучше завтра пораньше встанете, — отвечала обыкновенно старушка, которой столько же хотелось повторить свой любимый рассказ, сколько мне его слушать.    

— Да вы немножко расскажите, ну как же вы узнали, ну с чего же началось?

— Так и началось. Папенька-то ваш, знаете какой, — всё в долгий ящик откладывает; собирался, собирался, да вот и собрался! Все говорили: пора ехать, чего ждать? Почитай, в городе никого не оставалось. Нет, всё с Павлом Ивановичем переговариваются, как вместе ехать, то тот не готов, то другой. Наконец-таки мы уложились, и коляска была готова; господа сели завтракать, вдруг наш кухмист взошёл в столовую такой бледный, да и докладывает: "Неприятель в Драгомиловскую заставу вступил". Так у нас у всех сердце и опустилось, — сила, мол, крестная с нами! Всё переполошилось; пока мы суетились да ахали, смотрим — а по улице скачут драгуны в таких касках и с лошадиным хвостом сзади. Заставы все заперли, вот ваш папенька и остался у праздника, да и вы с ним; вас кормилица Дарья тогда еще грудью кормила, — такие были щедушные да слабые.

И я с гордостью улыбался, довольный, что принимал участие в войне.

— Сначала ещё шло кое-как, первые дни, то есть, ну, так бывало, взойдут два-три солдата и показывают: нет ли выпить; поднесём им по рюмочке, как следует, они и уйдут, да ещё сделают под козырек. А тут, видите, как пошли пожары, всё больше да больше, сделалась такая неурядица, грабеж пошёл и всякие ужасы. Мы тогда жили во флигеле у княжны, дом сгорел; вот Павел Иванович говорит: "Пойдемте ко мне, мой дом каменный, стоит глубоко на дворе, стены капитальные". Пошли мы, и господа, и люди, все вместе, тут не было разбора; выходим на Тверской бульвар, а уж и деревья начинают гореть. Добрались мы, наконец, до голохвастовского дома, а он так и пышет, огонь из всех окон. Павел Иванович остолбенел, глазам не верит. За домом, знаете, большой сад, мы туда, думаем, там останемся сохранны; сели, пригорюнившись, на скамеечках, вдруг откуда ни возьмись ватага солдат, препьяных. Один бросился с Павла Ивановича дорожный тулупчик скидывать; старик не даёт, солдат выхватил тесак по лицу его и хвать, так у них до кончины шрам и остался; другие принялись за нас, один солдат вырвал вас у кормилицы, развернул пелёнки, нет ли-де каких ассигнаций или брильянтов; видит, что ничего нет, так нарочно, озорник, изодрал пелёнки да и бросил. Только они ушли, случилась вот какая беда. Помните нашего Платона, что в солдаты отдали, он сильно любил выпить, и был он в этот день очень в кураже; повязал себе саблю, так и ходил. Граф Ростопчин всем раздавал в арсенале за день до вступления неприятеля всякое оружие, вот и он промыслил себе саблю.

Под вечер видит он, что драгун верхом въехал на двор; возле конюшни стояла лошадь, драгун хотел её взять с собой, но только Платон стремглав бросился к нему и, уцепившись за поводья, сказал: "Лошадь наша, я тебе её не дам". Драгун пригрозил ему пистолетом, да, видно, он не заряжен; барин сам видел и закричал ему: "Оставь лошадь, не твое дело". Куда ты! Платон выхватил саблю да как хватит его по голове, драгун-то и покачнулся, а он его ещё да ещё. Ну, думаем мы, теперь пришла наша смерть, как увидят его товарищи, тут нам и конец. А Платон-то, как драгун свалился, схватил его за ноги и стащил в творило, так его и бросил, бедняжку, а ещё он был жив. Лошадь его стоит, ни с места, и бьёт ногой землю, словно понимает; наши люди заперли её в конюшню; должно быть, она там сгорела. Мы все скорей со двора долой, пожар-то всё страшнее и страшнее. Измученные, не евши, взошли мы в какой-то уцелевший дом и бросились отдохнуть. Не прошло и часу, наши люди с улицы кричат: "Выходите, выходите, огонь, огонь! " Тут я взяла кусок равендюка с бильярда и завернула вас от ночного ветра; добрались так до Тверской площади, тут французы тушили, потому что их набольший жил в губернаторском доме. Сели мы так просто на улице; караульные везде ходят, другие, верховые ездят. А вы-то кричите, надсаживаетесь, у кормилицы молоко пропало, ни у кого ни куска хлеба. С нами была тогда Наталья Константиновна, знаете, бой-девка; она увидела, что в углу солдаты что-то едят, взяла вас – и прямо к ним, показывает: маленькому, мол, манже, они сначала посмотрели на неё так сурово, да и говорят: «алле, алле», а она их ругать, — экие, мол, окаянные, такие, сякие; солдаты ничего не поняли, а таки вспрынули со смеха и дали ей для вас хлеба моченого с водой и ей дали краюшку. Утром рано подходит офицер и всех мужчин забрал, и вашего папеньку тоже, оставил одних женщин да раненного Павла Ивановича, и повёл их тушить окольные домы. Так до самого вечера пробыли мы одни; сидим и плачем, да и только. В сумерки приходит барин и с ним какой-то офицер…»  

Осенью 1812 г. на Тверском бульваре расположились биваки французских солдат; над кострами дымились котелки с супом, тут удаляли из белья насекомых, разбирали награбленное у жителей имущество. Московский пожар был так силён, что на Тверском горели деревья. Часть сохранившихся французы вырубали на дрова, а на остальных повесили москвичей, подозревавшихся в поджогах. Также оккупанты вешали москвичей на фонарных столбах. Выгорели и почти все здания по бульвару.

При восстановлении Москвы после пожара 1812 г. было решено восстановить бульвары. Придворный архитектор В.И. Гесте, которому было поручено разработать новый план Москвы, не очень-то старался сохранить историческую планировку города (из-за чего его проект был отклонён), но Тверскому бульвару он отдавал должное: «Бульвар и Земляной вал, — докладывал он Александру I, — делают великое украшение городу, и, по мнению моему, на оных не должно быть никакого строения». Император подтвердил мнение архитектора своим специальным распоряжением использовать «места… из-под каменной стены» только «для прогулок пешеходов» и «отнюдь застраеваемы быть не должны, и впредь сего нигде под строгою ответственностию не дозволять, где же по злоупотреблению или от слабости присмотра построены были и строение сгорело, так обгорелые остатки снять и вновь строить отнюдь не дозволять».

После великого пожара 1812 г. Москва оправилась довольно быстро. Возродился Тверской бульвар. Уже через несколько лет дали первую тень вновь посаженные липы, была восстановлена галерея с кондитерской, появились новые клумбы. Восстановлены были не только липы и газоны; появилось множество «утех»: фонтаны, мостки, беседки из зелени, бюсты знаменитых людей древности вдоль главной аллеи. В погожие дни бульвар снова заполняли гуляющие. Популярный в свое время писатель М.Н. Загоскин отмечал в книге «Москва и москвичи» (1840), что «весной лучшая московская публика гуляет до обеда на Тверском бульваре».

Длина бульвара сейчас около 857 м, ширина — 60–80 м. Состоит он из главной прямой аллеи и менее оживленной, но более тенистой боковой. Среди многих старинных лип, клёнов, вязов выделяется стоящий напротив дома № 14 дуб, которому, как считают специалисты, около 250 лет. Его высота более 20 м, окружность ствола около 3 м. Дуб старше бульвара, он рос возле городского вала и был включён в ансамбль бульвара при его разбивке в 1796 г. Этот патриарх Бульварного кольца пережил пожар 1812 г., помнит и Пушкина, и Грибоедова, и Льва Толстого.

Дома № 14 и 16 интересны тем, что являются памятниками застройки бульвара после пожара 1812 г. Это бывшие барские особняки, некогда составлявшие неповторимый ансамбль бульварных проездов, но впоследствии, начиная со второй половины XIX в., подвергшиеся неоднократным перестройкам, которые лишили их первоначальных достоинств.  

В середине бульвара, где теперь устроен розарий и разбита детская площадка, находилась «арабская» кондитерская, здесь лакомились мороженым и лимонадом.

Подойдём к современному зданию МХАТ им. М.Горького. В 1828 г. Пушкин впервые увидел юную московскую красавицу Наталью Николаевну Гончарову. Это было в доме Кологривовых на Тверском бульваре. Дома этого, к сожалению, уже нет, хотя старшее поколение москвичей помнит его на месте нынешнего здания МХАТа. В красивых и просторных залах этого дома известный тогда москвичам танцмейстер Йогель устраивал танцевальные вечера, куда матери вывозили своих юных дочерей. Именно у Йогеля Пушкин и встретил свою будущую жену. Также дом был памятен «детскими балами» танцмейстера Йогеля.

Двухэтажный дом № 20 хорошо сохранился с конца XVIII в.

Здание с балконом под № 25 построено неизвестным архитектором на рубеже XVIII-XIX вв. Старые флигеля в 1882 г. были перестроены архитектором А.С. Каминским. Флигеля эти выходили в большое владение, принадлежавшее в начале XIX в. Александру Алексеевичу Яковлеву, дяде А.И. Герцена. Точная дата покупки дома А.А. Яковлевым неизвестна. Случилось это между 1806 и 1812 гг.

Покинутый всеми родными и друзьями, А.А. Яковлев жил один-одинешенек в своем большом доме на Тверском бульваре, притеснял дворню и разорял мужиков. Он завёл большую библиотеку и крепостной гарем.

Зимой 1812 г. возвратился в Россию после длительного пребывания за границей брат Александра Алексеевича – отставной гвардейский капитан Иван Алексеевич Яковлев. Он привёз с собой молоденькую немку Генриетту Луизу Гааг, уроженку Штутгарта. На первых порах поселился Иван Алексеевич у брата на Тверском бульваре, где через три месяца у Луизы Гааг родился сын. В честь дяди, в доме которого он появился на свет, мальчика назвали Александром и дали фамилию Герцен: незаконнорожденный не имел права носить фамилию отца. Поэтому это здание часто называют Домом Герцена.

Иван Алексеевич Яковлев с семьей прожил в доме брата лишь несколько месяцев. Его планы устройства в Москве на постоянное жительство были нарушены нашествием Наполеона. Отца Герцена привели к маршалу Мортье, тот вспомнил, что встречался с ним в Париже, и доложил о нём самому Наполеону. Тот объявил, что выпустит русского капитана из Москвы, если тот возьмётся доставить письмо императору Александру I, в котором Наполеон предлагал начать переговоры о мире. Яковлев ответил, что не может обещать, поскольку не уверен, что Александр захочет его принять «Тогда дайте слово, что постараетесь сделать это», — сказал Наполеон. «Ручаюсь честью, ваше величество». – «Этого довольно», — заключил французский император. После этого французские уланы проводили Яковлева со всем семейством, со слугами и домочадцами до русского арьергарда. После отсутпления французов Яковлевы возвратились в Москву.

В 1934 г. в Доме Герцена открылся и по сию пору размещается Литературный институт им. М.Горького, который окончили многие известные советские литераторы и переводчики.

Коль скоро мы заговорили об изменениях в интерьере дома, хочется сказать и о его внешнем виде. В целом классический особняк остался почти таким же, каким он был задуман архитектором два столетия назад. Однако первоначально, в первые годы XIX в., та часть здания, где ныне расположен актовый зал Литинститута, была отдельным строением в два этажа, которое соединялось с главным домом короткой деревянной галереей-переходом. Это отчетливо видно на плане дома, снятом в 1802 г. Но после пожара Москвы, видимо, сгоревший деревянный переход был заменён каменной двухэтажной галереей. Окончательно объединены оба строения были лишь в 1902 г., когда они получили и общую крышу и как бы единый фасад. Но с тыльной стороны Дома Герцена, выходящей на Большую Бронную, и сегодня отчётливо видны каждый из двух домов.

До Отечественной войны 1812 года нынешних флигелей не было вовсе. На месте меньшего, левого флигеля, где сейчас помещается редакция журнала «Знамя», стоял небольшой деревянный сарайчик и был хозяйственный двор. Но уже в 1864 г. на месте двора и сарая значится «строение двухэтажное каменное жилое».

Изящные, умело вписанные в панораму бульвара дома № 24 и 26 уцелели с конца XVIII в. Будучи совершенными образцами архитектуры русского классицизма, они дают ясное представление о первоначальной застройке бульвара. В 1830–1831 годах оба здания принадлежали отставному вельможе Ивану Николаевичу Римскому-Корсакову, бывшему фавориту Екатерины II. Живо интересовавшийся русской стариной, А.С. Пушкин часто посещал дряхлого царедворца, чтобы послушать его рассказы о быте и нравах двора императрицы.

Несмотря на то, что Корсаков был развенчан из случайных фаворитов в простые смертные, он долго не покидал своей напускной важности, и жители Москвы каждый раз с изумлением смотрели на пышное зрелище, когда он в карете, украшенной гербами, цугом, с лакеями без числа переезжал из города в имение своей гражданской супруги, графини Е.П.Строгановой — село Братцево.

Подойдя к концу Тверского бульвара, скажем несколько об одном неосуществленном проекте, который, возможно, мог бы  изменить характер и судьбу бульвара.

Спустя месяц после изгнания Наполеона из Москвы, 14 ноября 1812 г., у Александра I возникла идея для «уничтожения и помрачения самохвальства» французского императора воздвигнуть в Москве памятник русским победам над ним. По замыслу царя, это должен быть увенчанный лаврами столп, отлитый из захваченных в качестве трофеев в разных сражениях с французами артиллерийских орудий, для чего было приказано Кутузову направлять трофейные пушки в Москву, а московскому генерал-губернатору Ф.В.Ростопчину подыскать в городе подходящее место для памятника. «Для памятника из пушек, — отвечал Ростопчин, — единственное место у Тверских ворот, против бульвара. Это самое высокое в Москве место и виден столп или пирамида будет со въезда из Петербурга и из всех сторон города и за городом». Столп не был поставлен: в память об изгнании Наполеона из России решено было возвести храм во имя Христа Спасителя.

Пушкинская площадь

Перейдем через площадь к Страстному бульвару.

В нашем маршруте это самая крупная и значительная площадь. Здесь Бульварное кольцо пересекается с Тверской улицей (в советское время улица носила имя Максима Горького). Улица эта была важна для России как начало дороги, соединявшей Московский Кремль с Тверью, а с начала XVIII в. и с новой столицей – Петербургом.

Некогда здесь стояли ворота Белого города, отчего сама площадь долгое время называлась Тверскими воротами. Другое своё название – Страстная – она получила по стоявшему на ней Страстному монастырю.

В 1938 г. Страстной девичий монастырь был снесён, а площадь с 1931 г. стала называться Пушкинской.

На маленькой и тесной Страстной площади в старину торговали сеном и дровами. Была здесь стоянка извозчиков, и рядом располагалась актёрская биржа.    

После сноса монастыря в 1949–1950 гг. на этом месте разбили сквер, как бы дополнивший разорванное здесь кольцо бульваров. Можно согласится с мнением москвоведа Юрия Федосюка, что сквер с фонтанами, торшерами, вазами и цветниками излишне пышен и монументален для перенесенного сюда в 1950 г. с Тверского бульвара прекрасного по своей строгой сдержанности памятника Пушкину.

6 июня 1880 г. на восточном конце Тверского бульвара торжественно открылся знаменитый памятник работы А.М. Опекушина. Это был первый памятник Пушкину в России. Бронзовая статуя поэта, погружённого в глубокую задумчивость, давно уже стала одной из общенациональных художественных святынь, известных хотя бы по фотоснимкам или рисункам, каждому россиянину, где бы он ни жил.

На углу улицы Малая Дмитровка (в советское время улица Чехова) и бульвара стоит небольшой дом, принадлежащий газете «Известия». Сильно перестроенный, он сохранил в себе черты барского особняка первой четверти XIX в., когда его владелица графиня М.А.Бобринская давала «для всей Москвы» пышные балы и маскарады. В сентябре 1832 г. в этом доме у графа С.С.Уварова, тогда товарища министра народного просвещения, побывал А.С. Пушкин.

В правой части площади расположен дом № 6, нижняя часть которого переносит нас в начало XIX в., когда он принадлежал суворовскому полковнику И.И.Бенкендорфу (которого не следует смешивать с его дальним родственником, знаменитым шефом III Отделения). Строение уцелело при пожаре 1812 г., в 1813 г. в нём временно разместился аристократический Английский клуб. У И.И.Бенкендорфа, страстного любителя русской словесности, бывали М.М. Херасков, Н.М. Карамзин, Д.В. Веневитинов.

В 1930-х гг. дом был надстроен тремя этажами, не гармонирующими со старой частью здания.

Страстной бульвар

Этот бульвар – в наши дни один из самых красивых и привлекательных – сложился не сразу. Первоначально Страстным бульваром называлась проложенная в 1820-х гг. узкая аллея, тянувшаяся от Страстного монастыря до Петровских ворот. Остальную территорию нынешнего бульвара занимали обширная Сенная площадь и большой сад перед фасадом больницы. На площади, по отзывам современников, «жуткой и грязной», днем торговали сеном, а вечером, случалось, грабили прохожих.

В 1872 г. Е.А. Нарышкина, владелица дома № 9, разбила на площади на свои деньги большой, открытый для публики сквер, соединённый городской управой с прибольничным садом и аллейкой собственно Страстного бульвара на его отрезке от Большой Дмитровки до Петровских ворот. В уважение к столь щедрому дару богатой дворянки городская дума присвоила новому скверу название Нарышкинский. Если внутренний проезд его издавна носил название проезда Страстного бульвара, то внешний, левый, долгое время именовался Больничным и только после революции стал числиться Внешним проездом Страстного бульвара. В 1937 г. Нарышкинский сквер был переименован в Страстной бульвар.  

Одно из неизменных свойств бульвара – значительное преобладание длины над шириной – здесь едва заметно. Страстной бульвар – самый широкий из всех бульваров кольца (около 123 м), длина же его едва превышает 300 м.

Пройдём по бульвару до дома № 15. Это огромное владение состоит из полукруглого двора со службами главного здания, на фронтоне которого видна дата: «1775 год». Это — бывший дворец князей Гагариных, предположительно – творение знаменитого зодчего М.Ф.Казакова. Особенно выигрышно смотрится здание со стороны Петровского бульвара. Его мощный 12-колонный портик хорошо освещается солнцем и как бы господствует над всей местностью. В 1806 г., когда во дворце располагался Английский клуб, москвичи устроили здесь торжественный обед в честь героя Шенграбенского сражения генерала П.И.Багратиона, описанный в романе Л.Н. Толстого «Война и мир».

В одной из книг москвоведа Алексея Митрофанова рассказывается об Английском клубе. Молва приписывала основание московского Английского клуба известному острослову Дмитрию Цицианову. Но исследователи всё же считают, что Английский клуб основан был настоящим англичанином, основателем известной фарфоровой фабрики Францем Яковлевичем Гарднером. Именно он впервые предложил вместо стихийных вечеринок, которые устраивали для собственного увеселения московские британцы, создать настоящий клуб. И, разумеется, назвать его английским. Это произошло в 1770 г.

При Павле I клуб закрыли, и его жизнь возобновилась лишь после смерти императора, в 1802 г. Пушкин писал в «Евгении Онегине»:

Москва Онегина встречает

Своей спесивой суетой,

Своими девами прельщает,

Стерляжьей потчует ухой,

В палате Английского клоба

(Народных заседаний проба),

Безмолвно в думу погружён,

О кашах пренья слышит он.

Попасть сюда было почти невозможно. Во-первых, принимали только лишь дворян. А во-вторых, не всех. Чтобы клуб не разрастался, чтобы аристократы не теснились, число «московских англичан» довольно строго ограничивалось. Всего три сотни человек. За редким исключением, все москвичи.

С.П. Жихарев писал: «Какой дом! Какая услуга! – чудо! – Спрашивай, чего хочешь, всё есть, и всё недорого. Клуб выписывает все журналы, все газеты, русские и иностранные, а для чтения есть особая комната, в которой не позволяется мешать читающим; не хочешь читать – играй в карты, в бильярд, в шахматы; не любишь карт и бильярда – разговаривай, всякий может найти себе собеседника по душе и по мысли».

Входить в это собрание было престижнее, чем, например, быть членом Академии наук.

Во время французской оккупации в доме разместился штаб главного интенданта наполеоновской армии; в числе интендантских офицеров здесь жил молодой Анри Бейль – в будущем знаменитый писатель Стендаль. После изгнания французов дворец сгорел и только в 1826 г. стал восстанавливаться под руководством архитектора О.И.Бове, слегка изменившего детали фасада. В 1828 г. здание было куплено казной, и в 1833 г. в нем разместилась Ново-Екатерининская больница; тогда же, вероятно, на фронтоне поставили дату основания больницы. После перевода больницы в новое помещение, здесь были открыты госпитальные клиники, сначала Московской медико-хирургической академии, а с 1845 г. — медицинского факультета Императорского московского университета. После революции больнице присвоили номер 24, в 2009 г. здание перешло городу, больных и персонал переселили в другое место, и теперь уникальный памятник истории и архитектуры приходит в полное и окончательное запустение… Да только ли он, видевший недолгий триумф, а потом бегство Наполеона?  

Пожар 1812 года уничтожил целые районы города. Но правительство было озабочено быстрым восстановлением Первопрестольной. Постепенно пустота незастроенных мест стала исчезать, и Москва воскресла в новую «лепоту». Мы увидели немногое из того, что уцелело в пожар 1812 года, а также много того, что появилось после пожара.

Закончим нашу небольшую экскурсию словами А.С.Пушкина, написанными в 1833 г. Вспоминая блеск допожарной Москвы, бывшей «сборным местом для всего русского дворянства», Пушкин отмечал её упадок, дворянское оскудение: «Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного, который платит хозяину 30 рублей в месяц за квартиру; великолепный бельэтаж нанят мадамой для пансиона – и то слава Богу! На всех воротах прибито объявление, что дом продаётся или отдаётся внаймы, и никто его не покупает и не нанимает. Улицы мертвы; редко по мостовой раздаётся стук кареты; барышни бегут к окошкам, когда едет один из полицмейстеров со своими казаками. (…) Московские балы… Увы! Посмотрите на эти домашние прически, на эти белые башмачки, искусно забеленные мелом… Кавалеры набраны кое-где – и что за кавалеры! «Горе от ума» есть уже картина обветшалая, печальный анахронизм. Вы в Москве уже не найдете Фамусова, который всякому, ты знаешь рад – и князю Петру Ильичу, и французу из Бордо, и Загорецкому, и скалозубу, и Чацкому; ни Татьяны Юрьевне, которая

                Балы дает нельзя богаче

                От Рождества и до поста

                А летом праздники на даче.

Хлёстова в могиле; Репетилов в деревне. Бедная Москва!» — иронически восклицает Пушкин и дальше отмечает развитие промышленности, расцвет просвещения: «Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенной силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова».  

Рекомендуемая литература

Ашукин Н.С. Пушкинская Москва. – СПб., 1998.

Краевский Б. Тверской бульвар, 25. – М., 1982.

Митрофанов А.Г. Прогулки по старой Москве. Большая Никитская. – М., 2007.

Митрофанов А.Г. Прогулки по старой Москве. Тверская. – М., 2006.  

Муравьёв В. Тверской бульвар. – М., 1996.

Романюк С.К. Из истории московских переулков. – М., 1998.

Федосюк Ю.А. Москва в кольце Садовых. – М., 1983.